Многие эпохальные события новейшей истории России запечатлены в нашей памяти именно такими, какими увидел их Александр Чумичев. 15 лет он был кремлевским фотографом и практически каждый день находился рядом с людьми, принимавшими главные для страны решения.
В отличие от камердинеров, водителей, поваров и прочих приближенных он не просто присутствовал в самые интимные моменты жизни руководителей государства, но и фиксировал их на пленку.
Журналист “МК” стал первым, кому после ухода из Кремля Александр Чумичев согласился дать интервью и предоставить некоторые никогда ранее не публиковавшиеся снимки.
Теперь, когда о власти уже принято писать почти как о покойнике — или хорошо или ничего, — эти воспоминания, остававшиеся раньше “не для печати”, приобретают поистине сенсационный характер.
— Раскройте секрет: как становятся кремлевскими фотографами?
— Да нет никакого секрета. С третьего курса журфака, с 1977 года, я работал в штате ТАСС. Правда, к политике, к “паркетной” работе отношения не имел, даже старался отвертеться от обязательных заданий на эти темы. Меня больше привлекали командировки по стране. Но однажды, в 1985-м, перед поездкой Горбачева по Сибири, срочно понадобилось разбросать фотографов в разные города. Мне выпало попасть в Сургут. Наверное, там и приглянулся окружению генсека.
— Какими качествами должен был обладать главный фотограф страны?
— Прежде всего надежность. Не могло быть “получилось — не получилось”, никакие оправдания не принимались. Должно быть — и точка. Впрочем, особенного творческого подхода и не требовалось.
— А срывы случались?
— Я чуть не провалился на первой же поездке с Горбачевым в ГДР. Весь день снимал, вечером отдал пленку на проявку... Представляете мои чувства, когда я узнал, что там ничего нет. Пленка целиком засвечена...
— Да, при Сталине за такое могли и расстрелять...
— Оказалось, что в берлинском аэропорту приняли какие-то повышенные меры предосторожности: при просмотре моего чемодана пустили громадную дозу рентгена и засветили пленку. Хорошо, я вовремя обнаружил брак, иначе вся командировка пошла бы коту под хвост. Немецкие коллеги одолжили пленку. Я потом объяснил руководству, меня поняли и на будущее купили специальные свинцовые мешки, которые не пробить никаким рентгеном.
— Нескромный вопрос: кремлевские фотографы зарабатывали тоже по-кремлевски?
— Когда ты на окладе, много не заработаешь. Подспорьем были загранкомандировки, там шли суточные. В принципе заработок был не самый плохой, средний. При Горбачеве я машины не имел, только в 93-м году при Ельцине купил “Москвич”, и то потому, что они упали в цене.
— А льготы?
— При Брежневе, знаю, можно было очень прилично поправить жилищные условия. Он хоть и был отцом застоя, но тем, с кем работал, помогал, поддерживал. А Горбачев своим окружением вообще не интересовался.
— Горбачев и Ельцин любили фотографироваться?
— Кто любил позировать, так это Раиса Максимовна. У нее даже был свой личный фотограф.
Мне тоже приходилось с ней работать. Обычно она ласково предупреждала: “Саша, если вы меня плохо сфотографируете, я вас уволю”. Шутка вполне конкретная: при Раисе Максимовне поменялось человек десять фотографов. Нет, она никого не увольняла, но от себя отлучала, говоря: “Мне он не подходит”. И это звучало как приговор.
Однажды во время визита Тэтчер в Москву кто-то из фотографов случайно встал перед телекамерой, загородив собой Раису Максимовну. А следом шел визит Горбачева в Прагу. Мы прилетели туда заранее, но Михаил Сергеевич приболел и задерживался. Вдруг поступила команда: всем возвращаться, вместо вас прилетят другие.
Оказалось, Раиса Максимовна нажаловалась мужу: “Эти неаккуратно работают, перекрывают объектив”. Все, думали, наша звезда закатилась. Погуляли по Праге, купили сувениры и с горя выпили в гостинице все, что захватили с собой на всю командировку (тогда ведь сухой закон был). Но потом как-то сгладилось, обошлось.
— Президенты сложны для съемок?
— С Путиным я проработал всего два месяца. Поначалу он был довольно скован, только сейчас стал намного свободнее. Владимир Владимирович невысокого роста, а начальство же нельзя снимать свысока. При моих 186 сантиметрах приходилось постоянно приседать, пригибаться.
А с Ельциным мы были практически одного роста. Он-то как раз раскрепощен, такой рубаха-парень, мимика богатая, жестикуляция, поэтому легче поймать интересный момент.
Горбачев... Сложный типаж. Когда он говорит, у него рот кривится. Вообще тяжелая артикуляция. Приходилось применять разные профессиональные приемы.
— Раскройте хотя бы один.
— Я фотографировал его в момент выдоха. Тогда лицо, губы распрямлялись, и все выходило нормально.
— А отметина на голове? Горбачев ее не стеснялся?
— Абсолютно. Если бы он комплексовал по этому поводу, то убрал бы пятно еще в самом начале. Хотя в первое время цензура заставляла ретушировать, но потом он сам это отменил. Глупость получалась: на телеэкране генсек с пятном, а в газетах — будто другой человек.
А после Спитака у него появился нервный тик: глаз стал дергаться.
— После землетрясения?
— Ну да. В 1988-м, сразу после ЧП, мы полетели в Армению. С самолета (а посадка была очень тяжелой, летное поле искорежило до неузнаваемости) нас тут же повели к развалинам. Вдруг из-под земли — прямо под нами — раздался стон: видно, кто-то из жертв, кого не успели еще спасти, лежал под завалами. Вся делегация застыла в оцепенении. А потом — дикий крик Раисы Максимовны: “Что же вы нас водите?! Быстрее, быстрее копайте!” Жуткая поездка. Груды гробов на дороге, и на них сидели, ужинали люди…
— Но все это наверняка сказывалось и на вас. Плюс напряженнейший график. Работа не из легких.
— Конечно, тяжелая. Это ж все время жить в состоянии аврала. Допустим, последняя встреча Горбачева — в 10 вечера. Проявили, отпечатали — уже 11. Пока доедем до резиденции, пока зав. отделом пропаганды ЦК посмотрит снимки и распишет, какой в какую газету (нельзя везде один и тот же), — это уже глубокая ночь. А в редакциях сидели и ждали.
Так продолжалось не один год, пока мы не обратились к руководству: газеты стонут, давайте мы сами будем распределять фотографии...
— Каким вам запомнился Горбачев?
— Разным. Это даже видно по фотографиям. Достаточно взглянуть на снимок, чтобы понять: в начале он сделан или в конце.
На первом этапе правления, в разгар перестройки, он на фотографиях улыбается, сидит с цветами, светится весь. К нему летели, руки тянули: “Михал Сергеич!”
И последние снимки: он один в президиуме — открывал съезд, потом-то места заполнились, но в тот момент он один. Или другая фотография: мимо него проходят люди — не просто люди, а делегаты, — не обращая внимания. Это уже все, полная потеря доверия, одиночество.
— На какой вашей фотографии генсек запечатлен в последний раз?
— Как президент — на его с Ельциным совместной пресс-конференции. Но несколько лет назад Михаил Гуцериев, тогдашний глава “Славнефти”, поехал поздравлять Горбачева с днем рождения и взял меня с собой, чтоб я их вместе сфотографировал. У них дни рождения почти рядом.
Зашли в кабинет, а Горбачев вдруг: Саша,