Иосиф Сталин и кошка Ляля

Которая пережила начало войны три раза

Которая пережила начало войны три раза

Знал ли Иосиф Виссарионович Сталин, что гитлеровская Германия собирается напасть на Советский Союз 22 июня 1941 года? Историки спорят по сей день. Я же уверен: знал.

А еще он знал или считал, что знает, о том, что “друг Адольф” не собирается нападать на него ни в коем случае. Более того, как я только что прочитал в “Независимом военном обозрении”, ИВС знал даже то, что на Армию Красную в июне 1941 года на территории Польши, дружно оккупированной национал-социалистической Германией и Союзом Советских Социалистических Республик, нападут переодетые в форму Вермахта бойцы подпольной польской Армии Крайовой. И цель этого выступления была для него ясна — провокация ради разжигания конфликта между союзниками.

Да, кажется, ИВС знал все.

Разведка накануне войны снабжала его всеми видами информации, в том числе и всякой ерундой. И Берлин не дремал — подбрасывая в доклады всякие фальшивки, которыми по сей день тешатся разные историки и псевдоисторики. Кто-то делает это, пытаясь показать, каким проницательным гением был ИВС. Кто-то доказывает, что тот страдал слабоумием и наивностью.

Но я не об ИВС.

Я о том, кто не только точно знал, что война, страшная война, начнется 22 июня, но даже очень грамотно предпринял все, что было возможно, чтобы обеспечить безопасность себе и своим детям, и потерь избежал.

Это была Ляля, кошка моих бабушки и дедушки, которая жила с ними в лесном поселке под Белостоком.

Она уже тогда хорошо знала, что такое война, стрельба, глупая жестокость и произвол чужих солдат.

От Белостока, что на востоке Польши, до границы с германской Восточной Пруссией было рукой подать. Первые боевые самолеты с черными крестами появились там уже утром 1 сентября 1939 года. Мой отец, тогда 13-летний мальчишка, стоя возле дома, присматривался к низко летевшим машинам. Пилот одной из них прицелился и выпустил пулеметную очередь по мальчику, одетому в короткие штаны и белую рубашку. Мой отец собирался в ту пятницу — первый день после каникул — пойти в школу, но по уважительным историческим причинам не пошел.

Немец промахнулся. Пули прошли мимо — в стог сена — и подожгли его.

Ляле это не понравилось. Решив удалиться с театра военных действий, она ушла жить на край леса, где дед строил новый дом, и поселилась под штабелем досок.

Но инстинкт Лялю подвел, война нашла ее и на новом ПМЖ. Прошло всего три недели, и рядом с ее новым жильем появился бивуак батальона Красной Армии, которая 17 сентября перешла восточную границу Речи Посполитой, которую с запада, юга и севера уже пожирал гитлеровский Вермахт.

Рядом с дедовой стройкой был лес, но бойцам, видимо, было лень колоть дрова, поэтому кашу в своей полевой кухне они варили на балках и досках, вырванных со стен двухэтажного дома, который мой дед так и не смог достроить. Кухня не пощадила и тех досок, которые в течение трех недель служили крышей для Ляли.

Кошка сбежала в лес. И только когда начались осенние дожди, снова попросилась в дом, который бросила, когда немец открыл охоту на польских мальчиков. Ей не мешало то, что в доме появились два квартиранта, офицеры Красной Армии. Оба интеллигентные, приличные. Лялю они обожали. Ведь она была сибирячкой, правнучкой кошки, которую дед 20 лет назад привез с Алтая, где семья жила в ссылке.

А еще у Ляли было предчувствие, когда к человеку приближается смерть. Она нежилась с офицерами, мурчала, как трактор. Знать, понимала, что те вскоре уйдут на страшную зимнюю войну, где оба пропадут в снегах Карелии.

Итак, в 1941-м Ляля была уже, как говорится, стреляный воробей. 21 июня, в субботу, она аккуратно перенесла куда-то в безопасное место своих котят с чердака дома. В перестрелке, которая завязалась между красноармейцами и бойцами Вермахта на следующий день, участия уже не принимала.

Дом загорелся, семья пыталась переждать сражение в подвале горящего дома. Так, в первые же дни немецкой оккупации став погорельцами, они переселились в большой дом двоюродных сестер деда. Там были две свободные комнаты “мальчиков”, так тогда, а еще потом и десятки лет называли пропавших сыновей этих женщин.

Польские офицеры, они навсегда остались “мальчиками”.

У Ляли выработался какой-то инстинкт чувства военных бед. Часто приходила в матерям “мальчиков”, нежилась, утешала. Одна из сестер моего деда в 1943-м нашла имя своего сына в списке убитых в Катыни. Вторая известий не дождалась. Только в 1990-х я узнал, что ее “мальчик” тоже был среди тех жертв катынской трагедии, которых Василий Блохин — любимый палач ИВС — расстрелял в Калинине. Среди тысяч своих коллег он похоронен в Медном, на территории, которая не была оккупирована фашистами.

А мою бабушку Ляля не утешала. Будто знала, что мой отец и его старший брат, которых немцы увели из дома в Пруссию на принудительные работы, вернутся домой. Их освободила и спасла Красная Армия, которая в апреле 1945 года кровавым штурмом взяла Кенигсберг.

Когда они вернулись домой, война закончилась и для Ляли, рядовой польской кошки сибирского происхождения. Война, начало которой она пережила не один, а целых три раза.