У него стремительная походка, зычный командирский голос и накачанная фигура, которую не скрывает даже ряса. Бывшие уголовники знают: у батюшки рука тяжелая.
— Тренируюсь каждый день, — улыбается священник. — Это необходимо для укрепления духа и тела, чтобы уметь себя защитить. Контингент здесь разный, могут и нож воткнуть в спину. Всякое случалось. В 1992 году, когда я сюда пришел, тяжелое время стояло. Люди освобождались, каждый выживал как мог. Все хотели быть лидерами, многим не нравилось, что священник имеет влияние на бывших уголовников.
Но главные разборки были связаны, конечно, с землей. К храму прилегает огромный участок — лакомый кусочек на западе Москвы. Раньше на этой церковной земле были болота, огороды, помойка, а сейчас благоустроенная территория с роскошным прудом, в котором развели карпов, щук, карасей, окуньков. Газоны, мощенные плитами дорожки. Даже футбольное поле. Есть и небольшое хозяйство. В хлеву похрюкивает “свинка” — здоровенная хавронья, которую батюшка думает подарить президенту Медведеву: “Хочу показать, каких свиней можно выращивать в России! Кстати, два года назад, еще до своего президентства, Дмитрий Анатольевич к нам заезжал, а некоторое время назад дал указание на организацию 200 государственных реабилитационных центров!”
На райский уголок в Троекурове покушались не раз. В отца Александра дважды стреляли прямо в храме, пули застряли в алтаре. Восемь лет назад на него напали молодчики.
— Меня заказали. Били бейсбольными битами, металлическими, в резину оправленными. Чуть не убили. Перелом скулы, тяжелое сотрясение мозга. Никто не вступился, только пакистанец Саид спросил: “Почему батюшку убиваете?”. Потом я нашел их всех и простил. В позапрошлом году опять были угрозы по поводу земли. Меня предупредили: едет киллер — и я сообщил в прокуратуру.
Отец Александр не робкого десятка. В 2000 году в Чечню летал — освящал храм Архангела Михаила в Грозном. С тогдашним главкомом войск генерал-полковником МВД Иваном Голубевым побывал во многих местах, где шли бои.
— Опасно было, — вспоминает батюшка. — Особенно при освящении храма. Ваххабиты предупреждали, что, если появится православный священник, голову ему отрежут. Многие священники боялись. Меня нашли по просьбе Рушайло, и я ни секунды не колебался. Люди ждали. Человек испытывается не только в беде, но и в ситуации, когда грозит опасность. Я надеялся на заступничество архистратига Михаила — и, как видите, живой, здоровый, красивый.
Он с детства умел постоять за себя. Закваска интернатовская. Четыре года провел в школе для трудновоспитуемых подростков. “Разбойник был, хотя честный и справедливый. Дрался много”.
Когда в 1992 году отец Александр принял храм в Троекурове, церковь была практически уничтожена. Там находился склад, принадлежавший “Мосфильму”. Не было ни маковок, ни креста. Замурованные окна, худая крыша, сквозь которую моросил дождь, изъеденные грибком стены.
— Чувствуете дыхание истории? — спрашивает батюшка, поднимаясь с нами на крыльцо. — Когда-то эти земли принадлежали царю Иоанну Грозному, потом перешли к Борису Годунову. Есть исторические данные, что сюда приезжала молиться Елизавета Петровна, здесь бывала Екатерина Вторая.
Сейчас древний храм, триста лет назад построенный князем Федором Троекуровым, практически отреставрирован. Люди, скатившиеся на самое дно общества, сотворили невозможное. “Саша-кровельщик делал, вот его купол. Саши уже нет, молюсь за него”, — говорит батюшка.
На полу стоят банки с краской, еще не убраны строительные леса. Роспись не завершена.
— Я склонен к тому, чтобы храм расписывали глубоко верующие люди, — говорит священник. — У нас в центре есть талантливые ребята, они заняты реставрацией, но иконописцев среди них нет. Богомаз стремится к тому, чтобы отразить образ Христа, который у него в душе.
Души тех, кого пригрел отец Александр, не всегда светлы, прозрачны и безмятежны. Народ здесь серьезный.
— Почти все — рецидивисты, отсидевшие кто по пятнадцать, кто по двадцать и даже по тридцать лет. Каждый третий за убийство, — рассказывает батюшка, — но не хладнокровное, а совершенное в драке. Те, кто лишил жизни другого человека намеренно, часто испытывают страшные муки. Они признаются, что видят жертву перед глазами. Многие раскаиваются всю жизнь. Был у меня армянин, воевавший в Карабахе. Ему часто представлялось, что он бежит с автоматом. Бежит и падает. Жили здесь и бывшие спецназовцы, которым приходилось ликвидировать смертников. Они выполнили приказ, а потом оказались никому не нужны.
Двери реабилитационного центра открыты для тех, кому некуда идти, кого никто не ждет. Сегодня здесь 47 человек. Сарафанное радио разносит слух о троекуровской обители по тюрьмам и зонам. И к воротам древнего храма стекаются люди со всей страны. Правда, убогих, престарелых, немощных здесь нет. Центр — не богадельня. Здесь все основано на молитве и тяжелом физическом труде. Рабочий день не по КЗОТу — двенадцать часов. Труд, покаяние и молитва — три столпа, на которых основана система отца Александра.
В двухэтажном общежитии койки нарами в два ряда. Тесно, как в пчелином улье. Но тепло и довольно опрятно. Везде иконы. В общине день начинается и заканчивается молитвой.
Внизу — столовая. Повар Марина, которая в реабилитационном центре нашла свое счастье в лице Закира, отсидевшего 20 лет, но, по словам батюшки, сохранившего в себе человека.
На стене крупными буквами тексты “Отче наш” и молитвы после вкушения пищи. На другой стене портрет Ильича в рамке.
“Батюшка, вы коммунист?” — спрашиваю отца Александра. “Я им никогда не был, но я народник. Настоящие коммунисты жили для народа. Я вырос в социалистической системе, которая мне дала образование”.
Его бабушка по папиной линии даже была секретарем райкома партии, зато по маминой линии все — священники. Будущий протоиерей, а тогда просто Александр Немченко отслужил срочную, получил диплом преподавателя. Его путь к Богу был тернистым. В семинарию поступал пять лет подряд. Взяли только на заочное, потому что было негласное указание — лиц с дипломами не принимать.