Не так давно по одному из телеканалов прошел сюжет об открытии центра для несовершеннолетних рожениц. Журналистка вела репортаж в приподнятом тоне. Показали первую леди, праздничных активисток, трогательных младенчиков и их мам. Безнадежно и безвременно созревших, безвозрастных на вид. Совсем еще детские умы и души, загнанные беспощадной реальностью куда-то под спуд, в дальний запретный угол... Они не ужаснули праздный взгляд зрителя, ничем не омрачили победной реляции. Где вы, девочки? Как вам живется в недетских телах? Камера в руках хорошего оператора умеет быть сверхъестественно проницательной. Сейчас не смогла.
А может, не захотела. Радость от того, что четырнадцатилетние теперь могут рожать в человеческих условиях, — для организаторов центра заслуженная, самоотверженная радость — совершенно заглушила ужас слов, до сих пор отдающихся эхом во мне: четырнадцатилетние рожать не должны!
Эти слова в репортаже не прозвучали, ни явно, ни под сурдинку. Они явились словно из ниоткуда. Из той едва представимой дали, где не было Интернета, уроков полового просвещения и реалити-шоу на тему «построй свою любовь». Там не было даже секса, как с эпической мощью обобщения поведала миру героиня незабвенного телемоста. Не смейтесь, она была права! Секса — того, что в хлынувшей в наши мозги и души медийной продукции, — секса ради секса, отделенного от чувства, от страсти, от брака, — у нас действительно не было. Нет, рожали, конечно, девочки, и расписывались порой с животиками, и семьи далеко не только девственники создавали. Это жизнь. Но пресловутый этот секс, из английского языка заимствованный, который не любовь, а вроде как сам по себе, — не обусловливал он наш духовный опыт и культурную среду, не на нем мы росли и не к нему стремились. Цель нашего взросления была совсем другая. А интимная жизнь, слава богу, сама ко взрослой жизни прикладывалась.
Ко взрослой — это важно!
И столько всего уже было с той поры и сталось с нами, почти неисправимого, бесповоротного, что и верится едва в реальность этих времен. Но они были! В самом еще расцвете те из нас, кто помнит их на излете. Кто, возможно, и сам ронял юношеские слюни в немного стыдном ожидании импортной ягодки клубники. Но живы и те, кто враз сумел распробовать ее гниль и ужаснуться ей. Сумел потому, что дух его был вскормлен на экологически чистой пище.
Для всех этих людей оскорблением, грязным наветом звучат слова, небрежно брошенные в упомянутом репортаже. В Советском Союзе-де тоже вовсю рожали школьницы, только это все замалчивалось. Скрывалось за-ради отчетности и из ложного стыда. А сейчас времена другие — откровенные. И вот эта ложь, присосавшаяся к честному и трудному делу создавших центр людей, отравляет меня как мерзкий паразит, как энцефалитный клещ.
Не смейте врать о нас!
Я окончила школу в
Школьница выскочила с урока рыдать в туалет. А следом за ней весь класс. Самую непримиримую позицию заняли мальчишки — бойкот, и точка! Нам было совершенно все равно, за что там держит приятеля наша одноклассница. Мы все, и до смешного (по нынешним меркам) невинные, и более просвещенные, твердо знали главное: это оскорбление. Секс — это была такая особенная штука из мира взрослых, и те из нас, детей, кто заглянул в этот мир слишком рано, все-таки сознавали, что спешат. Знаний у нас было мало, и вот ведь странно, они редко нам требовались.
Заберемся-ка поглубже в «беспросветное советское вчера». Моя наставница в литературе и жизни окончила среднюю школу в городе Гагарине в начале
А великовозрастные дети играли в жмурки. Упомянутый визг и вопль вызвало падение одной десятиклассницы, забравшейся на шкаф, прямо на водящего. И всё! И ничего не было!
Симпатии были, и парочки были, и прогулки в антураже из луны и соловьев — а больше ничего. Причем несколько парочек поженились вскоре после окончания школы. Любовь! Доучились — и поженились. Большинство, впрочем, разъехались продолжать образование и осваивать профессию, чтобы встать на ноги, прежде чем соединить две судьбы в одну. Им это было интересно, понимаете?
Хотя растерянное, самообвиняющее «не уследили» в том году все-таки прозвучало. Одноклассница нашей Любы-комсорга родила. Тихая была девочка, компаний избегала, ни с кем не встречалась, из школы сразу домой. Мать у нее дома болела. И служил там один срочник. Отслужил как надо — и домой вернулся. А ребеночек остался. И Люба держала ответ перед комсомольцами — держала с полным осознанием своей вины.
Проморгали подругу, один на один с жизнью бросили, интересным делом не увлекли. Директрису чуть не сняли, но обошлось выговором. В общем, ЧП районного масштаба. В буквальном смысле. И еще много-много лет тот год помнился в Гагаринском районе этим исключительным, небывалым, единственным в своем роде случаем. Я привожу его не как пример правильного поведения властей (жаль ту девочку, оказавшуюся в эпицентре этакой бури!), но как свидетельство нравственного климата.
Так рожали школьницы в моей стране. И я очень хочу, чтобы в нашей с вами общей сегодняшней стране школьницы рожали как можно реже. Чтобы они учились, взрослели, набирались ума-разума и начинали познание мира не с койки, а самих себя не с эрогенных зон.
А центры открывать, конечно, надо. Что же делать, если рожают? Надо помогать. Это ведь мы виноваты, что рожают. Те из нас, кто громогласно призывал — и они верили! — «брать от жизни всё». Кто иезуитски проповедовал: «твое тело — твое дело». Кто отнимает у наших детей будущее, уверенность в завтрашнем дне, перспективы, предлагая довольствоваться «материально-телесным низом».
И все остальные, скованные равнодушным или покорным молчанием.
