Похороны Максима состоялись ровно за месяц до второй годовщины теракта — в Прощеное воскресенье на Троекуровском кладбище. О том, что ей пришлось пережить, Елена Вербенина рассказала «МК».
— Елена, вы помните последний день, когда видели Максима?
— Он поехал на концерт группы «Пикник» в «Крокус» вместе с девушкой Наташей. Максим передвигался на инвалидной коляске: у него была спинальная мышечная атрофия третьего типа. Обычно он везде опаздывал. Но в тот день, как назло, они приехали вовремя. Прислали мне последнее селфи из такси. Потом начались выстрелы…
По словам Наташи, люди побежали к сцене: говорили, что через нее можно выйти на улицу. Все остальные выходы были заняты террористами. Их цель была не просто стрелять, а загнать людей в зал и сжечь.
У Максима не было шансов. В «Крокусе», как и положено, были пандусы для инвалидов — но не на ступеньках, ведущих на подмостки. Он мог бы спастись, но видел зрителей в панике и понимал: пока Наташа будет отвозить его в коляске от сцены, многих могут убить — поэтому сам отъехал от лестницы, развернулся спиной к террористам…
— Выстрел был в спину. Сын упал и закрыл собой Наташу. Она была ранена. Утром я дозвонилась в больницу, и она сказала мне тихо: «Надежды нет».
— Ваш сын долго числился пропавшим без вести.
— Да. После трагедии родственников вызывали на опознание. Все происходило очень щадяще: каждому назначали отдельное время, нас встречали психологи, священники…
Опознание проходило по фотографиям. Я никого не узнала. У меня тогда взяли генетический материал — для экспертизы ДНК.
Пожар был страшный. Насколько я знаю, находили только отдельные фрагменты. От Максима не нашли ничего — даже от его металлической коляски. Он ведь находился в эпицентре…
Потом мне позвонили и сказали приехать — забрать куртку, которую он сдал перед концертом в гардероб. Я сразу ее узнала.
И в тот момент меня накрыло. Потому что куртка была здесь и пахла им… Но сына не было.
— Когда Максима официально признали погибшим?
— Спустя семь месяцев после теракта. Свидетельство о смерти нам с мужем выдали в октябре 2024 года. Там было написано, что Максим «умер» 18 октября. Не погиб, а именно умер.
Мне объяснили: если тело не найдено, человека спустя время признают умершим юридически. И ставят ту дату, когда выдано свидетельство. Но для меня это было очень тяжело. Потому что это была не настоящая, неправильная дата. Но сказали, что ничего поделать нельзя, так положено.
В первые месяцы после трагедии я боялась только одного — увидеть тело сына. Понимаю, что это может звучать неправильно: матери обычно хотят проститься, прикоснуться, еще раз обнять своего ребенка… Но мысль о том, что мне придется увидеть Максима после пожара и всего того, что произошло, казалась невыносимой. Поэтому, когда говорили, что ничего не найдено, в этой страшной новости было и какое-то странное облегчение: в моей памяти он оставался живым — с улыбкой, с голосом, со своей музыкой. Сейчас я думаю иначе: если бы мне дали возможность увидеть его, в любом состоянии, я бы не испугалась. Я так соскучилась по нему…
У меня остается его пространство. Его комната. Она такая же, как была при нем, — в темных, мальчишеских тонах. Там стоит его портрет. Это одно из двух мест, где я чувствую себя спокойнее.
Второе место — это «Крокус». Я иногда приезжаю туда ночью — просто побыть там, где прошли последние минуты его жизни. Ночь всегда была нашим временем с Максимом — особенным и тихим. Максим часто пел на Арбате поздно, и люди специально приходили послушать его. После трагедии день для меня стал слишком резким и чужим, а ночью граница между мирами будто становится тоньше. Я выходила из машины, стояла у здания «Крокуса», разговаривала с сыном… Теперь мой маршрут другой: сначала кладбище, где теперь находится его могила, потом — «Крокус».
— Как спустя столько времени удалось идентифицировать Максима?
— В августе 2025 года мне позвонил следователь и сказал, что обнаружили хорошо сохранившиеся останки. Как именно — он ответил так: «Даже не спрашивайте. Я сам не могу объяснить».
После этого началась новая история — юридическая. Нужно было менять дату смерти на настоящую: 22 марта 2024 года. Только в феврале 2026-го мы получили правильное свидетельство.
— Похороны прошли за месяц до второй годовщины трагедии…
— Да, 22 февраля, в Прощеное воскресенье. Похоронили его на Троекуровском кладбище. Все прошло очень тихо. С музыкой Максима.
— Многие пострадавшие не смогли присутствовать на суде над террористами. Вы тоже не пошли.
— Да. Я сразу сказала, что не выдержу. Меня представляли юристы.
— Как вы живете сейчас?
— Честно? Время не лечит. Это скорее привыкание к боли. Но я пытаюсь.
Я стала петь в церковном хоре. Пою духовные произведения. Когда пою, внутри что-то выравнивается. Боль на время отступает. Мы даже сделали фестиваль памяти — «Журавлиная околица». Там звучат песни Максима. И иногда мне кажется, что он тоже поет сейчас. Просто где-то в другом месте. Я строю отношения с сыном уже в ином измерении — через молитву, через музыку…
А еще Максим всегда просил завести котенка. Ему нравились темные кошки — те, которых обычно никто не выбирает. А я никогда не была кошатницей, мне казалось, что это лишние хлопоты и ответственность. Но после его смерти я вдруг взяла темно-шоколадную кошку. Просто в какой-то момент поняла, что не могу больше возвращаться в пустой дом. Я назвала ее Ночь. Она приходит, ложится рядом, лапками касается лица — и я чувствую, что живая…
Читайте материал: Фигуранты дела о теракте в «Крокусе» подали апелляции на приговор
