...Если отъехать на тридцать километров от федеральной трассы «Дон», километров сто от Тулы, над мостом и налево, то где-то через полчаса покажется село Гремячее, здесь в маленькой сельской больничке и живет парализованный моряк Евгений Цветков. Живет и не знает о том, что пишут про него в Интернете.
Я везла ему апельсины, именно их попросил он у столичных волонтеров в следующий приезд. Кроме добровольных помощников дядю Женю никто не навещает — даже после многочисленных рассказов о нем в Сети сюда не приехал ни один человек, зато все поспешили восхититься его подвигом заочно.
Сын Иван где-то в Москве. Работает диджеем. Дочка Женя вместе с бывшей женой уехали в Чувашию. И хочется возопить из последних сил: а где же родители тех самых спасенных детей? Они же должны молиться на этого человека!
Их нет.
Палата на четверых человек, из которых трое находятся в больнице постоянно. То есть до смерти. Скудно окрашенные стены и капающая из крана по каплям вода. Одна капля, вторая, третья... Знаменитая китайская пытка. Два года.
Бабушки в ветхих халатиках, молча, как тени, передвигаются по узкому больничному коридору или смотрят телевизор в общем зале, или едят из железных мисок, даже не обсуждая местные новости — потому что их, новостей, особо и нет. Запах болезней, кислых щей, повисшего в воздухе одиночества. Обычная российская больница. Главный врач — она же участковый терапевт, два в одном, ушла на вызовы. Веселые медсестрички на посту разрешают себя сфотографировать, при этом добавляя, что фотографии их волонтеры уже делали, но ни одну потом, хоть и обещали, так и не прислали.
Я тоже прохожу по категории «волонтер». Слишком долго объяснять про газету «МК», про которую наверняка никто и не ведает в этой глубинке.
Волонтеры же — оно понятно и близко. Добрые самаритяне, привозящие гостинцы тем несчастным людям, от которых, кажется, отказался весь свет.
«В таких местах всегда есть что-то пугающее. Многие не едут, говоря: я не смогу на это смотреть. Что ответить слепому дедушке, спрашивающему «где мой сын? он обещал навестить меня год назад...» — пишет девушка-волонтер из группы «Лиза Алерт».
«Первые поездки мне было тяжело. Когда умер дядя Коля, я прорыдала полночи в подушку. Он не успел посмотреть на мир и на нас, хотя, когда мы разговаривали, казалось, он нас видит, настолько он нас чувствовал...» — еще одна фраза из Интернета.
У меня в руках пакет из супермаркета. Яблоки, апельсины, бананы, гель для душа и шампунь для дяди Жени — есть же и в самом деле у них баня?
«Только не привозите Цветкову ничего из вещей, — предупредили меня еще по телефону. — Мы стираем всю одежду вместе, и никто ради одного человека не будет в куче белья разыскивать именно его тельняшку».
Так и встретил он меня без тельняшки, в коричневом свитере в катышках. С удивлением взглянул на свою фотографию на благотворительном сайте. «Это что, про меня написали?» — удивился.
Сосед Цветкова по палате, Виктор Васильич, обстоятельно объясняет, что вообще-то здесь лежать хорошо, на содержание, правда, забирают 75% пенсии, но тысячи две-три завсегда остается, так что при разумной экономии на сигареты хватает. «А пить, — тут Васильич красноречиво щелкает себя по шее. — У нас запрещено». Наличные деньги запрещены, кстати, тоже — во избежание соблазнов.
Кто-то, как Васильич с его сломанной шейкой бедра, еще надеется выкарабкаться на свободу. У Цветкова надежды на это нет. Правая нога совсем не движется. Ухаживать за ним некому. Он и так оставил на добрую соседку свору своих собак. Было это тоже два года назад, так что неизвестно, живы ли собаки еще, кормит ли их соседка.
На улице дядя Женя не был уже почти тоже год. Когда летом в больницу приходят слесари чинить канализацию, больные просят их спустить коляску с дядей Женей со второго этажа на улицу. Чтобы погулял и подышал свежим воздухом, пока мужики режутся в домино.
Награда не нашла героя
— А та самая плотина где? — спрашиваю я дядю Женю. Он кивает в сторону окна. За окном все запорошено снегом. От крещенского мороза над печными трубами деревенских домов дым стоит столбом. Как хорошо здесь, наверное, летом...
— Вон видите, это река Пронь. Перед Новым годом лед был еще некрепок, треснул и затянул под воду сани, в которых дети ехали. Лошадь оказалась в промоине. Я не считал, сколько в санях детей было, — много, тридцать человек, — тяжело, будто поднимается на второй этаж, отдышивается дядя Женя. — Я доставал детей из проруби и заставлял бежать до деревни, чтобы они согрелись... Четверых течением все же затянуло под лед и унесло. Я знал, куда река движется, — и через несколько недель, когда стало теплее, пошел на то место искать утонувших. Вдруг мне стало плохо — и я потерял