Кино лишилось Робин Гуда

Борис Хмельницкий: “Раскаявшийся человек ближе к Богу”

17 февраля 2008 в 18:08, просмотров: 863

Сегодня Москва прощается с Борисом Хмельницким. Он умер внезапно, хотя был болен, но только близкие знали, что это может случиться в любой момент. И он знал, но до последнего был на ногах. Забыв о себе, организовывал вечер памяти Высоцкого в Доме кино. И вдруг…

И мне, как и всем, сложно поверить. Я так и вижу его — высокого, седого, хрипатого, с усмешкой отвечающего на мои вопросы. Да и ответы — с улыбочкой, с юмором, как с высоты птичьего полета.

— Борис Алексеевич, для разминки — блиц. Вы даете деньги взаймы?

— Да.

— Занимаетесь моржеванием?

— Чем? А, это. Раз в году.

— Переводите старушек через дорогу?

— Обязательно.

— Жалеете, что не стали музыкантом? Ведь закончили музыкальное училище, подавали надежды…

— Нет, не жалею, поскольку судьба меня свела с Любимовым, его театром, и я все время был в музыке. Да, я закончил музыкальное училище во Львове по классу баяна и дирижирования оркестром народных инструментов. Помню, учился на 2-м курсе в Щуке и вместе с другом Толей Васильевым (не режиссером, а актером) и другими парнями в коридоре что-то там все время играли — джаз, популярные песенки. И Юрий Петрович услышал нас: “Ребята, вы мне нужны”. — “В каком смысле, Юрий Петрович?” — “Я сейчас ставлю спектакль на 4-м курсе — Бертольда Брехта “Добрый человек из Сезуана”, и мне там нужен такой бродячий оркестрик”.

Мы понятия не имели, кто такой Бертольд Брехт… Пришли на репетицию: я — с аккордеоном, Толя — с гитарой, и Любимов нам говорит: “Вот тут нужна мелодия типа дождичка”. И так появилась песенка для Водоноса.
(Поет своим хриплым баритоном.) “Гром гремит и дождик льется, ну а я водой торгую…” Потом зонги написали. Ну, написали и написали, дипломный спектакль и спектакль. А потом такое началось: шум по Москве, кто только не приходил на этот потрясающий студенческий спектакль… Однажды пришел Шостакович. Великий композитор, а мы тут со своей цумбой-цумбой, понимаешь. После спектакля он зашел за кулисы, поздравил нас, ну а мы спрашиваем: “Дмитрий Дмитриевич, как вам наше, ваше, наше?..” Короче, переволновались до пота. А он так просто: “Да гениально”.

— Получали в то время авторские за такую работу или на голом энтузиазме трудились, за идею театра?

— Получали. Еще какие! Вот мы сейчас все охаиваем (я — нет!), но надо разумно подходить: что было хорошего, а что плохого тогда. Мы стипендию получали — не помню сколько — и умудрялись еще раз в месяц забегать в “Прагу” поесть шпикачки. И авторские, между прочим, получали, когда пришли в театр. Рублей по 15 в месяц — большие деньги по тому времени.

Любимов — великий режиссер ХХ века. Кому непонятно — могу доказать. Как-то раз компанией гуляли в ресторане ВТО. Актеры разных театров собрались, и вдруг Андрей Миронов говорит нам: “Ребята, у вас замечательный театр. Но вы же понимаете, что вы — марионетки. Вот мы, мол, в “Сатире”, в “Современнике”, во МХАТе — сами, с режиссерами…” Я ему говорю: “Андрей, а ты можешь назвать мне десять актеров нашего поколения, кому 25—26 лет, и сказать, что они потрясающие?” Начинаю перечислять ему: Демидова, Славина, Полицеймако Маша, Таня Жукова, Высоцкий, Филатов, Золотухин, Джабраилов, Смехов…

— И что Миронов?

— Согласился: “Ты прав, Барон”. Меня в театре Бароном звали.

— А вы представляете себя дирижером?

— У меня бы это получилось — на 99 процентов. В училище, помню, писал партитуру для оркестра народных инструментов. К “Пиковой даме” увертюра — там для балалаек, домбры, баяна.

(Опять поет — тари-ра-ра, тари-ра-ра — и в воздухе ставит точку — пум-пум.)

Во мне это заложено — собрать музыкантов, настроить их, и чтобы они выразили мое понимание музыки. Это такой кайф!!! Все-таки жаль, что я не стал дирижером. Но играть дирижера могу.

Вот умение войти в роль. Смешное вспомнил — Олег Даль однажды сказал: “Я предлагаю во всех театрах повесить объявление: “Дорогие актеры, не забудьте после спектакля выйти из образа”. Азарт — вот что главное в этом деле. Вот сейчас мы с вами пишем интервью, смотрим глаза в глаза, а я не могу спокойно сидеть. Или есть другой вариант: я буду ломать перед вами актера актерыча (медленно снимает очки, глубокомысленно закатывает глаза и поднимает красивую руку с длинными пальцами): “Я думаю, искусство театра…” Тогда я не актер — я выпендриваюсь.

Вы можете представить благополучного художника? Вилла в Майами, две яхты, дома все в порядке. Никаких ударов судьбы — не уходила любимая женщина, кошелек трещит от денег. Ну что он напишет?..

— А что же тогда главное?

— Главное, чтобы хорошая была. Женственная. И какая разница, сколько сантиметров у нее талия. Для меня значения не имеет. Вот Эдит Пиаф — никакая, а мужики лучшие были у нее. Потому что она — великая.

Если я прихожу в театр, иду на сцену и в меня не влюбляются, значит, я плохо играю. Влюбляются ведь не только в Хмельницких, Янковских, а влюбляются в Леонова, Эраста Гарина — потому что обаяния н-н-невероятного.

— Извините, пожалуйста, но вы заикаетесь, потому что волнуетесь?

— Все нормальные люди заикаются. К этому надо относиться философски и мужественно. Вот опять же — если бы я не заикался, я бы был плохим артистом. То есть не таким, какой есть.

— Чудесная находка: Гамлет — заика: “Б-б-быть или б-б-быть?”

— Да Любимов даже вообще не обращал на это внимания. Перед выпуском спектакля “Жизнь Галилея”, когда Володя лег в больницу и меня нужно было срочно ввести на его роль, случилось ужасное. Я прихожу на генеральную репетицию, а меня заклинивает. Роль сложнейшая — там монологи огромнейшие, а я говорить не могу. И ведь совсем не волнуюсь — просто не могу. Иду к Любимову: “Юрий П-п-петрович, что д-д-делать?” Он смотрит на меня, делает вид, что ничего не произошло, и эмоционально так, с полуоборота включается: “Слушай, ты в первой сцене с Инкой Ульяновой, ты сразу в зал говори…”

— Легко сказать немому: “Говори”.

— Он так со мной разговаривал, что комок в горле у меня встал. И я понял, что я сыграю. И я вышел вечером и отбарабанил весь спектакль.

— Так вот о Высоцком… Когда вы его заменили в “Галилее”, он обиделся на вас?

— За 15 дней до премьеры Любимов объявил, что я его заменю. Я пришел к Любимову: “Сперва спрошу у Володи”. “Какой Высоцкий! — кричит Любимов. — Я его 125 раз уволил”. “125 раз уволили, на 126-й — возьмете”, — сказал я и пошел в больницу. “Володя, ситуация такая-то, — объяснил я ему. — Надо вводиться, потому что ты в больнице, а любая отмена спектакля, да еще по поводу этого дела, — скандал”. — “Боря, о чем ты говоришь? Играй. Тем более я уволен”. — “Брось ты, сам знаешь, вернешься”.

Короче, я у него спросил разрешения, но в театре поставил условие: когда вернется Володя, мы будем играть Галилея в очередь. “Я тоже актер, — сказал я Любимову. — Или вы мне скажете потом: мол, Боря, ты с ролью не справился. Я пойму, хотя и обидно, но честность должна быть, как в спортивной борьбе”. И Володя знал об этом, мы играли с ним в очередь. А однажды… Я пришел на спектакль, а на сцену вышел он, хотя выписан был я. С тех пор я уже не играл.

Когда он умер, то на поминках один очень близкий ему человек спросил меня: “Что у вас случилось с Володей? Он чем-то очень мучился и говорил, что виноват перед тобой”. “Говорил так — молодец, сильный человек, все понял”. Я так считаю: раскаявшийся человек ближе к Богу.

Между прочим, у меня есть пленка, и я скоро ее опубликую. Случайно отыскал. Обычно мы приходили с Высоцким ко мне домой и записывали музыку. Так вот, спектакль “Берегите ваши лица” не вышел, потому что Володя исполнил там “Охоту на волков”. Его запретили, но музыка осталась, и мы с ним пришли ко мне, врубили магнитофоны и писали эту музыку на стихи Андрея Андреевича Вознесенского. Несколько вариантов — с нашими разговорами, с разными мелодиями. И вот я хочу ее выпустить — без купюр, как есть, как мы сидели и все придумывали. Черновая фонограмма — очень ценный материал.

— А вы исполняли его песни?

— Один никогда не пел его песен, а вместе попеть он обожал. У нас были общие песни. Как-то приехала Марина Влади, привезла новый диск из Парижа. Говорит: “Боря, тут есть такая песня красивая, очень необычная для Володи”. Слушаем (поет): “Здесь лапы у ели дрожат. Все равно я сегодня тебя увезу в светлый терем с балконом на море…” А Володя говорит: “Действительно, замечательная песня. Только музыка не моя, а Борина”.

— Вы — актер. Ваше место в буфете?

— Да, конечно. Буфет — это место общения. Значит, так, в императорских театрах всегда давали 100 граммов коньяку перед выходом на сцену. Коньяк, вы поймите, — не допинг, он будоражит тебя. Он не мешает, если это небольшая доза. Для русского артиста 100 граммов коньяку… Да американец бы умер. (Смеется.) Это ясно. В нашем театре, если выпивка не мешала, не возбранялась.

Вот я ушел от Любимова, но это мой любимейший театр. Зла не держу. Прихожу и в тот, и в другой театр, не деля его на территорию Любимова и территорию Губенко. И что мне обижаться, если когда-то мне не дали роль или сняли с роли Воланда. Это же театр.

— Какой из своих фильмов вы считаете знаковым?

— Конечно, “Робин Гуд”. Целое поколение выросло на нем. Мне до сих пор говорят: “Борис Алексеевич, мы на вашем рыцаре воспитывались”. Слава богу, не на каком-нибудь там бандюге. И я горжусь этим. И сейчас я снимаюсь в историческом фильме, играю князя Святослава Игоревича. А до этого сыграл его отца — князя Игоря в фильме-опере. Два русских князя — Игорь и Святослав. Никто не может из артистов похвастаться, что сыграл двух великих князей. А я хвастаюсь. В хорошем смысле.

Он совсем не собирался умирать. Высокий, костистый, худой, с хриплым голосом. Болел, но никогда не жаловался. Ходил, работал, организовывал январский юбилей своего друга Высоцкого. Отработал в Доме кино и позвонил в Центр Высоцкого, где его ждали. Сказал: “Простите, ребята, ну никаких сил нет”. И никто не допустил мысли, что на следующий день он не придет, что не услышат его голос, который ни с кем не спутаешь. На экране он был рыцарем и таким же благородным оставался в жизни. Что редко бывает в актерском мире.

БЛИЦ

— Клавишные или гитара?

— Клавишные.

— Водка или коньяк?

— Я больше люблю хороший коньяк, которого сейчас нет.

— Блондинки или брюнетки?

— О! Никакой разницы — тоненькая, худенькая, толстенькая…

— Зачем Герасим утопил Муму?

— Злой был.

— Зачем Тургенев убил Базарова?

— Для сюжета.

— И права ли была Татьяна, что бросила Онегина?

— Безусловно.

— Какой цвет у надежды?

— Светлый.

— Какого цвета жадность?

— Темная-темная. Не черная, черный цвет — хороший.

— А какой запах у любви?

— В-к-у-с-н-ы-й!!!

Марина РАЙКИНА.

Сергей ТАРАСОВ: “ХОЧУ ПОЛОЖИТЬ СТРЕЛУ В БОРИН ГРОБ”

С режиссером Сергеем Тарасовым Бориса Хмельницкого связывала не только давняя дружба, но и многочисленные кинопроекты: “Стрела Робин Гуда”, “Петерс”, “Антарктическая повесть”, “Черный треугольник”, “Баллада о доблестном рыцаре Айвенго”, “Черная стрела”, “Перехват”, “Приключения Квентина Дорварда, стрелка королевской гвардии”. Монолог режиссера записал “МК”.

— Боря для меня — это эпоха замечательного рыцарского кинематографа, самый романтический герой ушедшего века. Боря был в точности такой, как его герои в фильмах. Российское рыцарское кино мы придумали втроем — Боря, я и Володя Высоцкий. Я тогда работал на Рижской киностудии. Помню, сидим в местной гостинице, я говорю: “Ребята, мы что, не можем придумать что-то такое, чтобы обойти все запреты и снять кино, какое мы хотим? Давайте про Средние века!” А Боря предлагает: “Что-нибудь про разбойников”. Договорились до того, что события должны происходить в Европе, потому что про средневековую Россию тогда снимать запрещали. Володя говорит: “Я знаю, как это можно сделать. Я играю на гитаре, пою, весь такой современный парень, и — переход на развалины средневекового замка”. Володя и Боря, по нашим замыслам, должны были входить в кадр, как мальчишки с нашего московского двора, такие дворовые пацаны. На том и порешили. Володя будет писать баллады — о любви и о доблести. А Боря будет Робин Гудом. Я ему на площадке говорил: “Только давай спокойно. Я тебе не разрешаю на коня садиться. Для этого есть каскадеры! Все равно это будет на общем плане. Зачем рисковать?” Но он не слушался, сам все делать хотел.

Помню, мы снимали сцену, где он стреляет из лука. Снимали монтажно. Сначала кадр, в котором один нехороший человек сидит на колокольне и стреляет. Следующий план — рядом с Бориной ногой в землю втыкается стрела. Дальше он делает кульбит, между прочим, с трехметровым луком в руке. И стреляет. По идее, в никуда. Потом при помощи монтажа можно было сделать, что его стрела попала в цель. А на колокольне сидел человек в окошке — тот, в которого Робин Гуд и должен был попасть. Так Борина стрела совершенно точно попадала в это окошко! Как этот актер увернулся?.. Я говорю: “Борь, наверное, ты случайно попал. Дубль замечательный, и снимать больше не будем”. А он: “Давай второй снимем”. — “Ладно”. — “Внимание! Мотор! Начали! Боря пошел!..” И снова Боря точно в окошко колокольни попадает. Я обалдел: “Боря, ты Робин Гуд настоящий!” Два раза, сделав кульбит с таким луком, стреляет и попадает в цель!

А потом снимали в Мальбурге. Это замок в Польше. Была сцена, в которой любимую женщину Робин Гуда выводят на казнь. А Робин ее спасает. Там мостовые — сплошная брусчатка. И лошади на ней скользят. Скакать по такой мостовой — смертельный номер! А он еще должен схватить с эшафота девушку, которую играла замечательная, роскошная Регина Разума, посадить ее впереди себя на лошадь и рвануть. Да еще под копыта лошади катятся бочки. Я говорю: “Боря, мы это снимем с каскадерами”. Он мне: “Да что я, не могу, что ль?..” Грожу ему: “Я сейчас позвоню твоим отцу и маме!” И позвонил. А мама тихо, спокойно говорит: “Сережа, но вы же с ним одинаковые! Что ты удивляешься?” И, правда, мы оба — бывшая московская шпана. Чего нам бояться? Единственное, что я Боре сказал: “Ладно. Ломай себе что хочешь, но девушку живой сохрани”. И он все замечательно сделал. Боря дважды у меня Робин Гуда играл. Мы смеялись, я его называл: “Главный Робин Гуд Советского Союза”.

Я хочу одну стрелу, которая у меня от съемок сохранилась, положить Боре в гроб. Не знаю, разрешат ли…

Владимир БОРТКО: “ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ХМЕЛЬНИЦКОГО В КАДРЕ БЫЛИ О СМЕРТИ”

В фильме “Тарас Бульба” режиссера Владимира Бортко (“Собачье сердце”, “Идиот”, “Мастер и Маргарита”) Борис Хмельницкий сыграл свою последнюю роль в кино.

— Я не раз говорил, что не верю в мистику на экране и в жизни. Но последними словами героя Хмельницкого — Атамана — в нашем фильме, да и в кинематографе вообще, были: “Сдается мне, браты, что умираю хорошей смертью. Пятерых врагов зарубил саблей, троих — копьем исколол. Пусть же цветет вечно русская земля. Умираю…”

Когда Борис “умирал” в кадре, никто и представить не мог, что это с ним произойдет на самом деле. Да, к концу съемок он был уже не так активен, как в самом начале, когда он и на коня залихватски вскакивал, и рубился как заправский казак. Но чем дальше, тем труднее ему становилось — все это замечали, не я один. И также было видно, как он что-то в себе превозмогает.

Я не планировал снимать его в “Тарасе Бульбе”. Мне просто нужны были яркие типажи и сильные характеры для казаков, которые у Гоголя выписаны не столь подробно. Я так много думал на эту тему, что однажды, столкнувшись с Хмельницким в Москве, встретился с ним глазами и понял, что одного казака уже нашел. А Боря согласился сразу. Это была та случайность, которая, по меткому выражению, есть проявление закономерности.

Хмельницкий успел закончить работу на съемочной площадке. Но озвучивать его теперь будет другой актер. Не обязательно известный. Для меня главное, чтобы голос соответствовал характеру. А поскольку Боря в этом смысле был уникален, думаю, нам придется искать долго…

Валерия ГОРЕЛОВА, Ярослав ЩЕДРОВ.




Партнеры