Смерть вождя

5 марта 2004 в 00:00, просмотров: 442

Жизнь Сталина всегда была окутана непроницаемой тайной. Загадочной стала и его смерть. Ряд обстоятельств говорит о том, что скорее это было убийство, ставшее результатом заговора его самых ближайших сподвижников.

Ничто не предвещало ужасного конца: 27 февраля Сталин смотрел в Большом театре “Лебединое озеро”. Зал, как всегда, был набит битком, но зрители даже не подозревали о присутствии Вождя. Он сидел в глубине императорской ложи (или, как стали ее называть в советское время, — “правительственной”) и наслаждался в полном одиночестве музыкой и балетом.

Следующий вечер Сталин тоже посвятил культмероприятию, на этот раз просмотру фильма в Кремле, после чего сразу же уехал к себе на Ближнюю дачу. Она была построена в 1931 году. Место для нее выбрали в высшей степени удачное — в Кунцеве, буквально в пяти минутах езды от Мемориального комплекса на Поклонной горе. Правда, в то время никакого комплекса еще не было и в помине, а было село Волынское, в котором проживали всего 47 человек. Лишь в 1960-м его включили в черту Москвы, но и сейчас, несмотря на то, что находится оно нынче, можно сказать, в гуще города, место это по-прежнему глухое, для простого смертного недоступное. Благодаря сталинской даче (теперь государственной) сохранился в первозданном виде и густой бор.

После самоубийства жены Надежды Аллилуевой в ночь на 8 ноября 1932 года Сталин, сохраняя за собой кремлевскую квартиру, практически постоянно жил на Ближней даче. С Кремлем ее связывала так называемая правительственная трасса: от Боровицких ворот через Арбат по Кутузовскому проспекту, — если без помех (а какие могли быть для Сталина помехи?), на высокой скорости — всего 15—20 минут езды, и из душного города Вождь попадал на лоно девственной природы.

Здесь, на Ближней даче, он обычно обедал, если только можно называть обедами застолья, начинавшиеся в 11 вечера и заканчивавшиеся под утро. Сталин не любил есть в одиночестве, поэтому за столом всегда присутствовало несколько гостей, как правило, членов Политбюро. По существу, эти застолья представляли собой неформальные заседания высшего советского руководства, здесь обсуждались важнейшие государственные вопросы, здесь принимались судьбоносные для страны и народа решения. Все разговоры о том, что на Ближней даче Сталин якобы устраивал банальные попойки, не имеют под собой ни малейшего основания.

С начала 50-х круг участников сталинских застолий резко сузился. Теперь Сталин обедал обычно с четверкой членов Политбюро, составивших его самое ближайшее окружение. Это были Маленков, Берия, Хрущев и Булганин. Их он позвал к себе и в ту роковую ночь...

“Как обычно, когда гости к Хозяину приезжали, мы вырабатывали меню, — написал в своих воспоминаниях бывший охранник Сталина Петр Лозгачев. — В ночь с 28 февраля на 1 марта у нас было меню: виноградный сок маджари. Это молодое виноградное вино, но Хозяин его соком называл за малую крепость. И вот в эту ночь Хозяин вызвал меня и говорит: “Дай нам сока бутылочки по две”.

Итак, в ту последнюю в жизни Вождя ночь пили легкое молодое вино. Если же точнее, то винный напиток. Маджари (точнее, мачари) — это бродящий виноградный сок, он даже пузырится, и со стороны, глядя на чан, может показаться, что жидкость кипит, но опустишь палец — нет, холодное. После того как весь сахар перебродит, образуется молодое вино, но пить его можно месяца через два-три, когда устоится, а до этого оно имеет неприятный привкус. Мачари же сохраняет аромат винограда и по вкусу очень напоминает сладкое шампанское, только пощипывает слабее и крепость его не превышает трех-четырех градусов. По свидетельству Лозгачева, где-то за полночь Хозяин вызвал его: “Еще принеси сока”. Ну принесли, подали. Все спокойно. Никаких замечаний. В пятом часу подаем машины гостям”. Хрущев дополняет эту картину: “Когда мы вышли в вестибюль, Сталин, как обычно, вышел проводить нас. Он много шутил и был в хорошем расположении духа. Он замахнулся, так вроде, пальцем или кулаком, толкнул меня в живот, назвал Микитой. Когда он был в хорошем расположении духа, то он всегда меня называл по-украински Микита. Ну, мы уехали тоже в хорошем настроении, потому что ничего за обедом не случилось, не всегда обеды кончались в таком хорошем тоне...”

Лозгачев утверждает эту весьма существенную деталь: “Хозяин был добрый, а когда он чувствовал себя неважно, у него настроение менялось — лучше не подходи”.

Таким образом, самочувствие у Сталина было хорошее, настроение — веселое, выпил он, судя по всему, немного, да и то — мачарки. Сталин вообще пил очень мало, а в последние годы жизни и вовсе чисто символически: за весь вечер бокал-другой вина, причем наполовину разбавленный водой, — это подтверждают абсолютно все участники сталинских застолий.

В ту ночь на даче дежурила бригада охранников (или, как они официально назывались, “сотрудники для поручений при И.В.Сталине”, или “прикрепленные” — так они называли себя сами) в составе упомянутого уже П.Лозгачева, второго сотрудника И.Хрусталева и помощника старшего сотрудника В.Тукова, а также кастелянши М.Бутусовой. Спустя 24 года, 5 марта 1977-го, в очередную годовщину смерти Хозяина, его бывший охранник А.Рыбин собрал у себя дома старшего сотрудника для поручений М.Старостина, его помощника В.Тукова и П.Лозгачева и записал их показания о подробностях, непосредственными свидетелями которых они были. Есть в них поразительная деталь: Туков и Лозгачев рассказали о том, что, проводив гостей, Сталин отдал охране необычное, совершенно не свойственное для него распоряжение.

“Я ложусь спать, вас вызывать не буду, можете и вы ложиться”. Такого распоряжения Сталин никогда раньше не давал” (Туков).

Спустя еще несколько лет единственный оставшийся в живых Лозгачев сообщил: оказывается, распоряжение, как это можно понять из показаний, записанных Рыбиным, исходило не из уст Самого, а было передано Хрусталевым. Вот что рассказал Лозгачев:

“Когда Хозяин гостей провожал, то прикрепленный тоже провожал — двери закрывал за ними. И прикрепленный Хрусталев Иван Васильевич закрывал двери и видел Хозяина, а тот сказал ему: “Ложитесь-ка вы спать. Мне ничего не надо. И я тоже ложусь. Вы мне сегодня не понадобитесь”. И Хрусталев пришел и радостно говорит: “Ну, ребята, никогда такого распоряжения не было...” И передал нам слова Хозяина... — здесь Лозгачев прибавил: “И правда, за все время, что я работал, это был единственный раз, когда Хозяин сказал: “Ложитесь спать...” Обычно спросит: “Спать хочешь?” — и просверлит тебя глазами. Ну какой тут сон!.. Мы были, конечно, очень довольны, получив такое указание, и смело легли спать”.

Сталин обычно просыпался в 11—12 утра, сам брился, легко завтракал и уезжал в Кремль. Но 1 марта 1953 года было воскресенье, по воскресным дням Вождь, как правило, оставался на даче. “Я ожидал, что раз выходной день, Сталин нас обязательно вызовет, — наговорил потом на диктофон свои воспоминания Никита Сергеевич. — Поэтому я долго не обедал. Нет и нет звонка. Уже было поздно, а я все дома. Разделся и даже лег в постель...”

А на даче в это время творился настоящий переполох. В 10 утра Хрусталева сменил Михаил Старостин, на кухне стали готовить завтрак для Сталина, но наступил полдень, потом два часа, четыре, а Сталин все спал. И только в шесть вечера зажегся свет в его комнате. И... снова никакого движения. А войти никто не решался, без звонка Сталина входить к нему никто не имел права.

В 10 вечера привезли пакет из ЦК. Почту передавать входило в обязанности Лозгачева. Преодолевая страх (вызова-то так и не поступило), вошел он в малую столовую, а там на полу навзничь Сталин, правую руку поднял и что-то невнятно мычит: “Дэ... дэ...”. Лозгачев немедленно позвал на помощь остальных охранников, и обмочившегося, разбитого параличом Сталина перенесли в большую столовую, переодели, укрыли пледом.

Дальше началось нечто совершенно необъяснимое. Старостин тут же позвонил министру госбезопасности С.Игнатьеву, в непосредственном подчинении которого находилась охрана Сталина. Тот велел позвонить Берия. Тоже удивительно: не сам поднял тревогу, а велел это сделать Старостину, простому охраннику. Дозвонились, однако, лишь до Маленкова. Тот ответил что-то невнятно и положил трубку, но через час позвонил уже сам и сказал: “Берию я не нашел, ищите его сами”. И только еще через час позвонил наконец Лаврентий Палыч и дал Старостину строгое указание: “О болезни товарища Сталина никому не звоните и не говорите”.

Наконец в три часа ночи приехала “сладкая парочка” — Берия с Маленковым, они были “не разлей вода” и по существу заправляли в Политбюро, а следовательно, в правительстве.

“Берия, задрав голову, поблескивая пенсне, прогромыхал в зал к Сталину, который по-прежнему лежал под пледом вблизи камина, — подробно описывает ситуацию Лозгачев. — У Маленкова скрипели новые ботинки. Он их снял в коридоре, взял под мышку и зашел к Сталину. Встали поодаль от больного Сталина, который по роду заболеваемости захрипел. Берия: “Что, Лозгачев, наводишь панику и шум? Видишь, товарищ Сталин крепко спит. Нас не тревожь и товарища Сталина не беспокой”. Постояли соратники и удалились, хотя я им доказывал, что товарищ Сталин тяжело болен... (Каковы, однако, сталинские выкормыши! Человека нашли без сознания, а они делают вид, что ничего не поняли. Нет, не такие они были дураки, все отлично понимали. — В.К.) Снова я остался один у больного Сталина. Каждая минута тянулась не менее часа. Часы пробили 4, 5, 6, 7 утра, а медпомощи и признаков не видно. В 7.30 приехал Н.Хрущев и сказал: “Скоро приедут врачи”. В 9 часов 2 марта прибыли врачи...”

Маленков и Берия не были полностью уверены, что Сталин умирает наверняка, что врачи, если их вызвать немедленно, не вытянут Вождя из могилы. И потому не вызвали.

Врачи приехали только в 9 часов утра 2 марта! Академика же Мясникова привезли и вовсе поздно вечером того же дня. Спустя сорок два года он опубликует свои заметки: “Как выглядел Сталин? Коротковатый и толстоватый, лицо перекошено, правые конечности лежали, как плети. Он тяжело дышал...” И лишь утром следующего дня наконец состоялся консилиум. Вердикт был единодушный: смерть неизбежна. Итак, пораженный инсультом Сталин пролежал без сознания и без медицинской помощи по меньшей мере 14 часов! Разве уже это не есть умышленное убийство?!!

С момента, когда Лозгачев обнаружил лежавшего на полу Сталина, прошло не менее 14 часов. Мучительная агония продолжалась еще трое с половиной суток. Смерть наступила 5 марта в 21.50. И, как пишет в своих воспоминаниях Светлана Аллилуева, “Берия первым выскочил в коридор, и в тишине зала, где все стояли молча, послышался его громкий, не скрывавший торжества голос: “Хрусталев, машину!” И круглолицая, курносая Валечка Истомина грохнулась на колени около дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос”.

Валентина Истомина служила на даче горничной с 1935-го, а фактически была гражданской женой Сталина. Она убирала его комнату, гладила брюки и китель, стирала белье и сорочки, подавала еду, но даже и она без вызова не смела входить к Хозяину.

Обратите внимание: Берия из всех охранников позвал Хрусталева. Когда Светлана писала свои “Двадцать писем к другу”, она еще ничего не знала о показаниях Лозгачева. Кстати, Хрусталев умер вскоре после описанных событий от инфаркта. А совсем еще молодой человек был. Берия же, по свидетельству Молотова, первого мая, стоя рядом с ним на трибуне Мавзолея, с довольной улыбкой сказал, имея в виду Сталина: “Я его убрал. Я вас всех спас!”

Да, последний год Сталин начал сжимать удавку на горле Молотова, Микояна, Ворошилова, но в первую очередь, как это ни покажется парадоксальным, Берия. В окружении Сталина полушепотом передавали его слова: “Не доверяю я Берии, он окружил себя какими-то темными личностями”. Когда в 1952 году в Грузии раскрутили “мингрельское дело”, Сталин многозначительно намекнул: “Ищите большого мингрела”. Берия тоже был мингрелом, то есть уроженцем Мингрелии, этнической области в Западной Грузии. Хрущев вспоминал, как однажды, после очередного сталинского разноса, Берия в ужасе выпалил ему на ухо: “Он сумасшедший. Он нас всех перестреляет”.

Берия успел “выстрелить” первым. Мы никогда не узнаем, что произошло в промежутке между пятью и десятью часами утра 1 марта, с того момента, когда Хрусталев отправил охрану спать, и до той минуты, когда он разбудил коллег, передавая смену Старостину. Но все дальнейшее поведение Берия говорит о том, что дело было явно нечистое.

Светлана Аллилуева, когда писала свои знаменитые “Двадцать писем к другу”, еще ничего не знала о той роли, которую этот “прикрепленный” сыграл в те роковые часы, когда отправил спать охрану якобы по приказу Сталина. Но фамилию она запомнила. Почему Берия позвал именно Хрусталева? Да потому, что это был ЕГО человек, это он “прикрепил” его к Сталину, когда стал исподволь менять охрану Хозяина. По наущению Берия Сталин отправил в тюрьму в 1950 году Власика, бывшего у него начальником охраны почти двадцать лет, заменил верного своего цепного пса Поскребышева на бериевского ставленника Малинина и т.д. и т.п. В то же время Сталин, идя на поводу у Берия, все больше и больше ему не доверял.

И тем не менее это всего лишь домыслы, косвенные улики. Но вот недавно всплыла еще одна улика, однозначно подтверждающая версию о насильственной смерти Сталина. Александр Фурсенко, академик — секретарь отделения истории РАН, получил доступ к личному фонду Сталина, правда, не ко всему, а лишь к части его, в которой среди прочих документов находится история болезни и смерти хозяина. И вот к какому выводу пришел ученый.

“Отпечатанное на 20 страницах машинописного текста и подписанное всем составом консилиума, заключение отличается от рукописных подробных записей предшествующих заболеваний. Документ не датирован, но на его черновике стоит дата — июль 1953 г., т.е. 4 месяца спустя после смерти Сталина, что само по себе заставляет усомниться в его полной достоверности. Как следует из текста заключения, оно было составлено на основе рукописного медицинского журнала, который велся на протяжении 2—5 марта. Но журнал отсутствует в деле о болезни Сталина (выделено мной. — В.К.), и, как сообщили автору этих строк компетентные лица, его вообще уже нет в природе. Иными словами, медицинский журнал, видимо, уничтожен. Правда, сохранились некоторые “черновые записи лекарственных назначений и графики дежурств во время болезни И.В.Сталина 2—5 марта 1953 г.” на отдельных листочках, которым предшествует вырезанная из папки картонная обложка озаглавленного таким образом бывшего дела в истории болезни Сталина. Причем из двух десятков листочков таких записей, судя по первоначальной их нумерации, затем зачеркнутой, в деле не хватает первых нескольких страниц (выделено мной. — Авт.), по которым можно было бы судить, когда, в какой день и час началось лечение... Наконец, на вырезанной крышке картонной папки, озаглавленной “Черновые записи”, значится том Х, что свидетельствует о том, что в истории болезни Сталина были еще девять томов (выделено мной. — Авт.). Какова их судьба — тоже неясно. Все это вызывает недоуменные вопросы, позволяя предположить, что черновые записи и медицинский журнал содержали данные, не укладывавшиеся в официальное заключение. По-видимому, на каком-то этапе медицинский журнал и часть черновых записей были сознательно изъяты”.

Само за себя говорит многое в темной и запутанной истории смерти Сталина. Но слова к делу не подошьешь, остается только предполагать. Из пространного доклада академика можно сделать предположение, что медицинское заключение о болезни Сталина, переданное по радио в 6.30 утра 4 марта, не отвечало или отвечало, но не полностью, истинной причине трагедии...

Это всего лишь версия. Но косвенные улики, собранные воедино, в совокупности позволяют утверждать, что налицо было убийство. Любой суд пришел бы к такому выводу.




Партнеры