Трудный возраст Российской Федерации

Социолог Александр Ослон: «Современная Россия находится в состоянии смыслового кризиса. Но это муки взросления»

21 ноября 2013 в 19:32, просмотров: 16852

Почему в 2013 году «матушка Русь» столь грустна? Почему страна откровенно не очень довольна сама собой? Почему граждане РФ склонны замечать в окружающей действительности преимущественно темные тона? Ведущий российский социолог, руководитель фонда «Общественное мнение» Александр ОСЛОН начал регулярно осуществлять «замеры настроения» нашего общества еще в самом начале 90-х. Вердикт этого эксперта, к чьему мнению прислушиваются и в Кремле, и в Белом доме, и в ведущих бизнес-структурах страны, звучит так: нынешнее состояние российского общества не очень приятно, но при этом абсолютно необходимо. Без прохождения через этап «мук подросткового периода» Россия не имеет шансов на новый рывок вперед.

Трудный возраст Российской Федерации
фото: пресслужба ФОМ

— Александр Анатольевич, почему, с вашей точки зрения, очень многие россияне считают своим гражданским долгом ругать все вокруг и при этом и пальцем не шевелят, чтобы что-то изменить?

— В русской культуре процесс работы гораздо важнее результата. У нас принято работать быстро, но недолго. Есть у нас и другая особенность: мы предпочитаем не хвалить, а ругать. Это относится и к воспитанию детей: их чаще ругают, чем хвалят. Это относится и к кумирам. Нам очень хочется в любом хорошем найти червоточинку. Нам не нравятся яблоки, которые приезжают из-за границы, — все как одно на подбор. Нам нравятся наши яблочки — с червячком. По всей видимости, это относится не только к яблочкам, но и ко всей реальности.

Теперь о том, почему, обильно критикуя, многие россияне предпочитают ничего не делать? Опыт наших старших поколений подсказывает: надо любой ценой избежать проблем. Надо обеспечить защиту своей «среды обитания» от агрессивного «внешнего мира». Впрочем, эта черта нашего национального характера пусть медленно, но меняется. Представители следующих поколений россиян в гораздо большей степени открыты внешнему миру. Для них успех — это уже не избегание, а решение проблем. Именно поэтому в нашу жизнь все больше входит такое неизвестное прежде явление, как волонтерство.

— Волонтеры — это прекрасно. Но почему в нашей общественно-политической жизни все больше и менее отрадных явлений — таких, например, как запредельная агрессия и нетерпимость к оппоненту?

— Я думаю, что все дело опять же в определенном свойстве культуры. Вот, например, японская культура. В ней невозможно представить такой стиль общения. И не потому, что кого-то накажут за то, что он кричит или брызгает слюной во время разговора. Такое поведение немыслимо с точки зрения правил, которые нигде не записаны, но жестко соблюдаются. Неписаные правила обычно гораздо более важны, чем писаные.

У нас другой стиль. И признаки этого стиля прорывались даже тогда, когда полноценной публичной политики в стране еще не было — в виде общения людей на коммунальной кухне или ссоры во дворе с криками и с матерком. Все это видели. Все это слышали. Все воспринимали это как данность. Конечно, против такого поведения были и есть «сдерживающие запоры». Но эти «запоры», к сожалению, не слишком сильные. И когда наступила новая политическая эпоха, то «стиль коммунальной кухни» вырвался в большое общественное пространство. Ожидать чего-то иного, наверное, было бы наивно.

Но не все у нас так плохо. Что обычно имеют в виду, когда употребляют словосочетание «хулиганский дом» или «хулиганский подъезд»? Не то, что 100% местных жителей — это хулиганы. Как правило, даже в таких домах и подъездах хулиганы составляют меньшинство. Но при этом они так активно себя ведут, что создается иллюзия, что их большинство. Мне кажется, что и в Интернете, и вообще в современной российской политике все обстоит похожим образом.

— А вы не преуменьшаете число экстремистов в нашей общественной жизни? Разве можно отрицать, что очень большое число людей в России, формально исповедуя демократические принципы, ведут себя как самые настоящие тоталитаристы?

— Я считаю, что тот мир, куда человек впервые приходит как взрослый, остается для него матрицей. В дальнейшем на эту матрицу наслаиваются следующие общественно-политические периоды. Но тем не менее эта матрица остается и просвечивает через все наслоения. То, что было освоено в первый раз, никуда не девается и не вытесняется. Основная часть сегодняшних российских граждан родом из Советского Союза. И стоит ли удивляться, что во вроде бы вполне современном человеке вдруг вылезает что-то советское? Поэтому мы и видим сегодня, что одновременно в человеке есть и айфон, и воспоминания о парткоме. Да, хорошо бы по айфону позвонить в партком и пожаловаться на начальника ЖЭКа, чтобы там его прижали!

 — Не слишком ли вы упираете на негативный опыт предшествующих политических эпох? Вам не кажется, например, что в отличие от советских времен современное российское общество каждый день расписывается в своем бессилии решить национальный вопрос?

 — Национальный вопрос — это прямое следствие общего плохого настроения в обществе. Если настроение в обществе хорошее, то национальный вопрос практически не актуален. Вот с 2003 по 2008 год, несмотря на огромное количество сиюминутных и несиюминутых проблем, в целом настроение в стране было хорошим. А гастарбайтеров много было уже тогда. Но воспринимались ли они как острая проблема?

Сейчас общее настроение в стране, по моей оценке, плохое. А плохое настроение всегда проецируется на других: на соседей, на членов семьи, на домашних животных. Но главный объект негативной энергии — это обычно люди, максимально непохожие на тебя.

— А в чем причина «плохого настроения» в стране? Российское общество разочаровалось в Путине?

— Общество не разочаровалось в Путине. И это легко подтверждается данными опросов. Возьмите данные любой авторитетной социологической службы — и близкой власти, и совсем не близкой. И вы все увидите сами. И по степени доверия, и по оценке работы, и по желанию за него голосовать Путина по-прежнему позитивно оценивают более половины населения страны. При таких показателях смешно говорить, что Путин как лидер перестал устраивать свой народ. Этого нет.

— А что тогда есть?

— Есть изменение природы его популярности. В 90-е годы каждую неделю и каждый месяц мир менялся. Можно было легко предположить, что через полгода мир будет неузнаваем, и при этом не ошибиться. У подавляющего большинства людей это вызывало стрессовое состояние. Человек в силу своей природы считает, что мир должен быть устойчивым. Если мир и должен меняться, то пусть только в лучшую сторону. Иными словами, человек хочет ощущения стабильного подъема.

А что конкретно означает этот термин «ощущение подъема»? То, что сегодня пусть и не очень хорошо, но есть вероятность, что завтра будет лучше. Впервые в истории современной России подобные настроения мы зафиксировали по итогам первого года правления Путина в декабре 2000 года. Хочу подчеркнуть, что этот эффект был связан именно с Путиным. Цены на нефть начали по-настоящему расти уже позже.

фото: Олег Фочкин
«2000-е годы — время успокоения, когда все больше людей почувствовали в себе силы тоже подняться, тоже достичь чего-то».

Для большинства жителей России Путин стал символом возвращения в Россию реального жизненного горизонта. В отличие от 90-х годов у людей появилась возможность спокойно планировать свою жизнь на завтра и послезавтра. Судя по опросам того времени, стали формироваться ощущения плавного движения вперед, спокойного обновления. Путин воспринимался как мотор этого обновления. Именно этим объясняется его фантастическая популярность, возникшая в ту пору и существующая до сих пор.

— Но вы же сами заявили, что природа путинской популярности радикально изменилась. О чем конкретно идет речь?

 — О том, что сегодня у страны совсем другое самоощущение. И это привело к изменению природы популярности ее лидера. Нынешнее состояние России я бы назвал смысловым кризисом. Ощущение движения вперед по позитивному «вектору подъема» исчезло. Зато возник вопрос: а что дальше? Вы удивляетесь, как на таком фоне может сохраняться высокая популярность Путина? Очень просто: ведь ощущение устойчивости осталось. И Путин по-прежнему воспринимается как гарант этой устойчивости, как одна из главных скреп этого мира — если вы простите мне это новомодное выражение. Даже то меньшинство, которое имеет противоположную точку зрения, подтверждает социальный статус Путина тем, что апеллирует к нему, и только к нему. А для большинства на уровне здравого смысла ясно, что движение возможно при условии устойчивости, в противном случае — не движение, а хаос, столь памятный по 90-м годам.

Что касается нынешнего смыслового кризиса, то в нем нет ничего ненормального. Да, это состояние не очень приятно. Но оно неизбежно. Это муки взросления, муки перехода из одного состояния в другое. Ведь давайте вспомним: современное российское общество «родилось» только в 1992 году. Ему едва исполнился 21 год!

фото: Александр Корнющенко
«2 января 1992 года все мы превратились в подростков, осваивающих новый мир».

— И падение коммунистического режима, и распад Советского Союза произошли еще в 1991 году. Почему вы ведете речь о 1992 годе?

— Потому что отсчет, с моей точки зрения, следует вести со 2 января 1992 года — дня, когда произошел отпуск цен. В тот январский день все мы — взрослые и дети, дедушки и бабушки — все превратились в подростков, осваивающих новый мир. В этом мире не было правил. Старые правила были отменены, в том числе что такое хорошо и плохо, что запрещено и разрешено, что правильно и неправильно. А новые правила только начали формироваться на наших глазах и с нашим участием. Обычные системы передачи знаний о жизни от старших к младшим перестали работать. Основным источником знаний стали наблюдения за другими, а «учителем жизни», как ни странно, стала реклама.

Для старших поколений все это было дико. За редким исключением на протяжении всего десятилетия они находились в постоянном стрессе и поэтому в основном помалкивали. Тем, кто только что вошел во взрослую жизнь — молодым людям, — адаптация к новым условиям далась легче. Молодые никогда не знали другой реальности и поэтому воспринимали «странный новый мир» как естественное состояние общества.

Но по-настоящему «золотым временем» 90-е годы стали только для одной категории людей: самых шустрых, самых быстрых, самых сообразительных, легко идущих на риск. Представители этого человеческого типа взлетали вверх словно ракеты. А основная масса бывших жителей СССР находилась в недоумении, медленно привыкала и осваивалась в новой реальности.

Затем наступили 2000-е годы, время успокоения, время, когда все больше людей приобретали «социальные умения» и почувствовали в себе силы тоже подняться, тоже достичь чего-то. Но приблизительно с 2009 года в развитии общества, по моей оценке, начался другой этап. Ажиотажный блеск в глазах, связанный с более-менее успешным освоением капиталистического мира денег, стал исчезать.

фото: Наталья Мущинкина
«C 2009 года в развитии общества начался другой этап. Ажиотажный блеск в глазах, связанный с более-менее успешным освоением капиталистического мира денег, стал исчезать».

— И почему же это произошло?

— Кризис перехода от подростковой «картины мира» к взрослой. Обычно он происходит примерно в 17 лет. Так и наше общество. То, что кажется простым и вроде освоенным, предстает намного более сложным. Например, в начале 90-х стать предпринимателем было очень легко — напечатал себе на матричном принтере визитную карточку, снял офис и немедленно приступил… к переговорам. Это примерно так, как дети играют в больницу, школу и изображают доктора и больного, учителя и ученика. Они осваивают роли, а взрослые наблюдают за ними с доброй улыбкой. Вот только в нашем обществе умудренных жизненным опытом взрослых практически нет. Старшие поколения носят в себе неадекватный современному миру советский опыт. Младшие поколения реально молоды, но некому смотреть на их уже далеко не детские игры с доброй улыбкой. Вот и получается: часть общества тянет назад к чему-то понятному, но канувшему в Лету. А другая часть — хочет вперед, туда где «айфоны». Но их беда в том, что «айфоны» можно быстро освоить, а чтобы делать «айфоны», надо долго-долго взрослеть и учиться. Поэтому в России практически ничего сколько-нибудь сложного не производится. Я бы добавил, пока не производится, так как процесс взросления идет. Но никто не может его ускорить. И невозможно оградить себя от кризисов, неизбежно сопровождающих этот процесс. Пока что мы — вспомним Платонова — ювенильное общество. Мы еще не умеем работать (и это плохо), но пока (и это хорошо) умеем мечтать, например, о том, как догоним и перегоним тех, кто стартовал раньше и бежит впереди.

— А может, для того чтобы понять, как мы можем догнать «передовых бегунов», нам стоит просто пристальнее присмотреться к опыту стран, которые уже умеют делать «айфоны»?

— Здесь дело не только в нашей социальной молодости и нехватке времени, чтобы «перенять передовой опыт». Еще одна важная причина нынешнего, несколько растерянного состояния российского общества заключается в крахе образа целевого мира.

Вспомним поздние советские времена. Даже те, кто носил в себе «бациллу антиамериканизма», с восхищением и завистью выслушивал рассказы об изобилии в США продуктов питания, одежды, обуви и так далее. Вплоть до 1999 года в новой России был тотально распространен стереотип: «Эх, нам бы так жить, как в Америке! У них там и колбаса, и джинсы, и компьютеры, и вообще все, что душе угодно! Не жизнь, а мечта!»

Конечно, мы не хотели стать «копией Америки». Но Америка — да и весь Запад в целом — были в наших глазах точкой отсчета, началом системы координат. А сейчас это «начало системы координат» разрушается на глазах. «Образ целевого мира» тускнеет и вызывает все больше недоуменных вопросов. Судя по опросам, исходной точкой этого процесса были бомбежки Югославии в 1999-м. Потом было несколько подобных переломных моментов. Но в последние годы — по сути, с 2009-го, с начала «их» экономического кризиса — такие моменты идут потоком. По мере развития кризиса Запада растет критичность по отношению к былым политическим, экономическим, социальным, культурным образцам. По мере нашего созревания мы видим не только то, чего раньше не было, но и то, что раньше не замечали. Прямо по Пруткову: взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь в нем пятна. И таких пятен много. Например, тема однополой любви. В современном западном обществе она — нечто возвышенное и прогрессивное. Российское общество в своей массе разделять такую оценку категорически не готово. Или телевизионные картинки пылающих машин в иммигрантских кварталах Парижа, зримо опровергающие «образ целевого мира».

— Но ведь, скажем, волнения в Бирюлеве тоже не очень похожи на «образ целевого мира», разве не так?

— А мы себя и не рассматриваем как совершенный мир, наоборот, носим в себе значительный (и я бы сказал юношеский) комплекс неполноценности. Именно поэтому главное содержание российского общественно-политического процесса в десятые годы — это лихорадочные поиски. Правильный и разумный путь развития России ищут везде — в Думе, в высоких кабинетах, на тесных кухнях, в социальных сетях, на митингах. Ищут — и пока не находят. Люди обычно ищут, как известно, под фонарем. Это свойство человеческой натуры, с которым ничего не поделаешь. Как его отличить от множества фонарей, под которыми лежат либо пустышки, либо опробованные и отброшенные из-за своей неэффективности рецепты?

— А разве это не задача власти — указать обществу на этот «светильник»?

— А правильно ли в данном случае противопоставлять власть и общество? Какова главная проблема, которая мешает России успешно двигаться вперед? Я убежден, что это отсутствие системности. Советский человек был заточен на совершение подвигов, а не на системную работу. Какие экономические достижения советской эпохи прежде всего приходят на ум? БАМ, Днепрогэс, Магнитка — нечто грандиозное, но при этом нечто разовое. И это свойство не только советского периода. Вспомним, например, такой безусловно положительный символ нашей страны, как Левшу из повести Николая Лескова. Этот умелец сотворил нечто совершенно необыкновенное — но только один раз.

Эту проблему отсутствия системности в принципе невозможно решить одними только усилиями власти. И одними только усилиями общества — тоже невозможно. Что-то путное получается лишь тогда, когда эти две силы (хотя если вдуматься, власть — это всегда часть общества) соединяют усилия. Только таким образом в России может появиться, простите за тавтологию, налаженная система отбора системно мыслящих людей.

— А вам не кажется, что пока у нас до конца не получилось наладить даже «систему отбора» мэров и депутатов? Какова ваша точка зрения: удалось ли, например, власти вернуть доверие общества к институту выборов?

— А было ли это доверие изначально? Я считаю, что выборы в той форме, в какой они вошли в нашу жизнь на стыке 80-х и 90-х годов, достаточно долго воспринимались некритично. Для общества было достаточно того, что «новые» выборы в 90-е годы были совсем не похожи на «выборы» советские.

Что произошло дальше? Представьте себе, что вы подросток, который впервые в жизни учится ездить на велосипеде. Вы думаете лишь о том, что, как бы мне, дай бог, научиться на нем ездить! И только потом приходит понимание тонкостей: оказывается, велосипед старый, скрипит и колеса восьмеркой. Что-то подобное, с моей точки зрения, и произошло в нашей стране по отношению к выборам в 2011 году. Общество — или по меньшей мере его серьезная часть — дозрело до того, чтобы относиться к институту выборов более критично и серьезно, чем раньше.

— Повторю свой второй вопрос: созрело ли общество до того, чтобы по итогам выборного цикла-2013 относиться к институту выборов с большим доверием, чем в 2011 году?

— Удалось ли создать доверие к институту выборов? Извините, но такие масштабные сдвиги в общественном сознании не могут произойти мгновенно. Чтобы подобное доверие возникло и укрепилось, обязательно должно пройти несколько выборных циклов. Однако несомненно то, что выборы мэра в Москве радикально отличались от тех выборов, какие мы считали нормой еще совсем недавно. Разумеется, во многих регионах, где выборы проходили одновременно с московскими, ничего особо не изменилось. Но это лишнее доказательство того, что системные политические перемены не происходят одномоментно. Такое явление, как «политическая инерция» системы, еще никому не удавалось отменить.

— А не являются ли выборы в Москве доказательством того, что как только власть решает играть честно, она тут же оказывается в миллиметре если не от поражения, то от второго тура?

— Сказать, что Собянин оказался в миллиметре от поражения — это абсурд. Если бы он не выиграл в первом туре, то он бы выиграл во втором. И кто знает: может быть, такая победа выглядела бы даже еще более легитимно. И задним числом было бы гораздо больше уверенности в твердой основе для его позиции. Так что никакого поражения и близко не было. И допуск Навального на выборы тоже был не ошибкой, а разумным шагом.

— А как вам кажется: современная Россия по-прежнему заражена «вирусом революции»?

— Не вижу ни одного признака.

— А разве тот путь, который предлагает Навальный — давайте сначала все разрушим, а потом подумаем, что вместо разрушенного построить, — это разве не «вирус революции» в его самом чистом виде?

— А вы что, видите что-нибудь серьезное идеологическое у Навального? На самом деле политическое движение и политическая движуха — это абсолютно разные вещи. Зайдите в любую пивную — и вы услышите там разговоры гораздо более радикальные, чем то, что когда-либо предлагал Навальный. Да, Навальный действительно сумел стать очень заметным блогером. Но мне кажется, что, например, Антон Носик — не менее значимый блогер. И что?

— А то, что человек, который получает столько голосов на выборах мэра Москвы, — это уже нечто гораздо большее, чем «заметный блогер», разве не так?

— Если говорить про его «политическую платформу» и про его политический стиль, то Навальный был и остается блогером. А то, что он получил много голосов (10% от числа жителей Москвы), — это связано не с тем, что он повел за собой множество людей. Это связано с тем, что есть много людей, которым нужен хоть кто-нибудь для того, чтобы через эту личность сфокусировать и выразить то, что их волнует и беспокоит. Реальный запрос общества обращен совсем не к Навальному. Навальный — в данном случае лишь эвфемизм.



Партнеры