Любимый убийца

28 сентября 2001 в 00:00, просмотров: 1370

24 сентября в Солнцевском суде началось слушание дела по обвинению Алексея Бритикова, 1981 года рождения, в убийстве бабушки. Которая его вырастила, до 9-го класса водила за руку в школу и все радовалась, что есть у нее под Новгородом дача. А почему радовалась — потому что дача эта после ее смерти должна была достаться единственному и любимому внуку.

Родители Алексея познакомились на курорте. Когда стало ясно, что ожидается прибавление семейства, будущая мама стала жаловаться на постоянную усталость и все девять месяцев предпочитала лежать. Из Новгорода два раза в месяц приезжала будущая бабушка, Клавдия Ивановна Озолинь, и по ночам стирала.

Будущий отец с утра до вечера проводил на работе. Он думал, что, когда родится ребенок, жена наконец встанет с кровати, но она продолжала жаловаться на плохое самочувствие. И когда Алеше исполнилось три месяца, уехала с ним к матери в Новгород. Семья распалась.

Владимир Алексеевич Бритиков исправно платил алименты, но связь с ребенком была прервана. Владимир Алексеевич так и не понял, почему его бывшая жена так странно себя вела. Со временем Алеша с мамой и бабушкой оказался в московской коммуналке, откуда семья позже переехала в двухкомнатную квартиру в Ново-Переделкине.

Когда Алексею исполнилось тринадцать лет, его мать выбросилась из окна. Клавдия Ивановна отыскала Владимира Алексеевича, он приехал на похороны. Как прошла встреча с сыном? А как она могла пройти после такой разлуки? У Владимира Алексеевича жена и две дочери, отношения в семье, по его собственному определению, исключительные. Посидел на поминках, оставил деньги и уехал. А сын остался с бабушкой.

По свидетельству немногочисленных знакомых, Клавдия Ивановна Озолинь была крутого нрава, и внук беспрекословно ей подчинялся.

Алексей с детства был замкнутым, быстро утомлялся. Никаких особых увлечений в школе не имел и после 9-го класса поступил в ПТУ, учиться на плотника. Но — не получилось. Сам Алексей объясняет это так: то, что ему объясняли, он понимал, но почему-то спустя считанные минуты из памяти все улетучивалось.

В училище, понятно, его проблемы никого не интересовали, и пришлось уйти. Тогда Алексей стал работать дворником в детском саду. Восемьсот рублей в месяц плюс бабушкина пенсия, остальное поймете без слов. А тут еще бабушка заболела.

Поскольку никто жизнью Клавдии Ивановны Озолинь и Алексея Бритикова не интересовался, восстановить картину их существования в последний год трудно. Свидетельства очевидцев — беглые и незаинтересованные, а дома у них, похоже, никто не бывал. Никакие гуманные организации, которым по уставу вроде бы положено следить за жизнью детей, оставшихся без попечения родителей, за стариками, на попечении которых остались дети, — никакие организации даже ради одной кривой галки ни разу не прислали в унылую обитель старой бабушки и странного подростка никакого деятеля, облеченного, кстати, большими полномочиями.

Детей отнимать у совершенно здоровых бабушек для усыновления в богатые семьи, стариков по психбольницам ради квартир разметывать — тут социальные службы никогда не опоздают. А хоть раз зайти в квартиру Бритиковых и поинтересоваться, как себя чувствует бабушка Озолинь и почему она босая выходит на улицу, а потом не может вспомнить, откуда пришла, — всем было недосуг.

Между тем у Клавдии Ивановны начались какие-то странные приступы. Она перестала спать, выла по ночам, выбрасывала из окна вещи — в том числе однажды выбросила кроссовки, которые только что купил себе Алексей. Твердила, что Алексей — сын дьявола, перестала умываться и наконец слегла. Нет, передвигаться самостоятельно она могла, но делала это все реже и реже. Зато часто испражнялась на постель Алексея.

Он держался как мог. В детском саду ему давали еду для бабушки, но накормить ее становилось все трудней. Она выплевывала еду, отталкивала внука, становилась агрессивной. В квартире царил ужасающий беспорядок. Алексей не хотел идти домой и подолгу сидел на лестнице, заходил в поликлинику рядом с детским садом и разговаривал с сердобольной женщиной, которая работает в регистратуре.

Наверное, многие его видели. Соседи по подъезду, с которыми мне удалось поговорить, в один голос твердят, что в квартире Бритиковых было неладно.

Как выяснилось, соседи обсуждали между собой бедственное положение маленькой семьи. Некоторые ведь заходили в квартиру, видели, что Клавдии Ивановне очень плохо и что Алексей явно не справляется с ситуацией. Нельзя было не понять, что нужна срочная помощь. Дальше что? А ничего. Соседи не обязаны следить за порядком в чужих квартирах.

В воскресенье, 25 марта, Алексей Бритиков поехал в Долгопрудный, навестить своего школьного приятеля, который служит в армии. Вернувшись вечером, он обнаружил, что бабушка лежит на полу. Потом он скажет: “Я по глазам понял, что ей очень плохо”.

В 18.40 на 44-ю подстанцию “Скорой помощи” поступил вызов к Клавдии Ивановне Озолинь.

По словам Алексея, врач “скорой” осмотрел бабушку и сказал, что ей нужно в больницу. Спросил, есть ли в доме деньги. Когда выяснилось, что нет, человек в белом халате сообщил Алексею, что в больницу без денег не берут, а бабушка скоро умрет.

Из допроса Евгения Викторовича Никитина, врача 44-й подстанции “Скорой помощи”:

“Никаких телесных повреждений я у Озолинь не обнаружил. Последняя на свое здоровье не жаловалась. Если бы у Озолинь имелись тяжелые повреждения, я бы в обязательном порядке направил ее в больницу... Озолинь была оставлена дома потому, что отказалась от госпитализации или у нее не было никаких повреждений. Почему она не была доставлена в больницу, я точно не помню...”

26 марта, в понедельник, Алексей в 4.30 ушел на работу. Бабушка спала.  Спустя час он вернулся и обнаружил, что бабушка умерла. Телефон в квартире Бритиковых отключен за неуплату. Алексей снова побежал в соседнюю квартиру вызывать “скорую”.

Из допроса Нины Семеновны Ивановой, врача 44-й подстанции “Скорой помощи”:

“Когда мы приехали по указанному адресу, дверь нам открыл молодой человек, Бритиков. Он пояснил, что накануне Озолинь стало плохо, он вызвал “скорую”, и врач нашей подстанции Никитин поставил ей диагноз: “острое нарушение мозгового кровообращения”. Я обратила внимание, что в квартире очень грязно. Озолинь лежала в дальней комнате на диване... В комнате было темно, но я увидела, что у Озолинь имеются синяки и гематомы. Я спросила у Бритикова, откуда у нее повреждения, на что последний ответил, что Озолинь долго болела и сама падала на пол. Я визуально осмотрела труп, затем позвонила на подстанцию и выписала бланк констатации смерти Озолинь...”

“Я померила Озолинь давление, пульс, послушала сердце, но признаков насильственной смерти я у нее не обнаружила” (выделено мной. — О.Б.).

В это же время в квартире Бритиковых появился и участковый Титов. Он тоже не заметил ничего подозрительного. Алексею дали бланк “Скорой помощи” и сказали, что ему нужно сходить в районную поликлинику, чтобы участковый врач выписал справку о смерти бабушки.

Участковый врач был в отпуске. Вместо него пришла врач Н.Н.Суковатая. Она, как и врач “Скорой помощи”, осмотрела труп визуально, не переворачивала, но “подняла футболку и осмотрела грудь Озолинь”. Признаков насильственной смерти не обнаружила и выписала направление в морг.

На другой день, 27 марта, из морга в ОВД “Ново-Переделкино” поступила телефонограмма о том, что при вскрытии тела Озолинь обнаружены признаки насильственной смерти. И указана причина: “тупая сочетанная травма”...

Перечисление повреждений занимает две страницы. Среди них: переломы 14 ребер, надрыв плевры легких, разрыв поджелудочной железы, отслойка капсулы печени, перелом правого рожка подъязычной кости, оскольчатый перелом носа и т.д. и т.п. Клавдия Ивановна Озолинь была не просто избита — по словам медиков, “по ней как будто танк проехал”.

Эксперт Е.В.Солохин проводит экспертизу. А вечером все того же 27 марта Алексея Бритикова задерживают и доставляют в милицию, где оперативные сотрудники “берут у него объяснения”. Похоже, с применением кое-каких приемов карате. Согласно содержанию “объяснения”, Бритиков рассказал о том, что 24 марта он сорвался из-за того, что в течение двух недель его бабушка находилась в ужасном состоянии. И он ее избил.

Спустя сорок минут материал передают следователю Солнцевской прокуратуры А.Шильнову, и он тут же допрашивает Бритикова. Правда, в качестве свидетеля. И просит написать, что Алексей не нуждается в адвокате и хочет воспользоваться его услугами только в момент предъявления обвинения.

По тексту допроса свидетеля Бритикова хорошо видно, как “помогал” ему следователь: “Я не отдавал отчет своим действиям, был в состоянии эйфории, получал удовольствие от того, что избивал бабушку”. Парень, который не смог выучиться на плотника, боюсь, не знает слова “эйфория”. А насчет удовольствия – статья, по которой Шильнов собирался проводить расследование, как нож в масло входила в это удовольствие.

Спустя четверть часа после окончания допроса в качестве свидетеля начинается допрос Бритикова в качестве подозреваемого. Он повторяет рассказ о том, как избил бабушку, но так как оперативникам он сообщил, что бабушка в момент избиения лежала, следователю приходится на ходу исправлять положение. Потому что травмы, описанные в заключении судмедэксперта, плохо совпадают с положением лежа. “Когда она поворачивалась ко мне боком, я бил ее по спине...”

Все описывается бойко, четко и последовательно, как будто, нанося очередной удар, Алексей записывал его в блокнот и ставил номер.

Когда же 30 марта на допросе Бритикова в качестве обвиняемого появляется адвокат, возникают совсем другие интонации: “Я был очень возбужден, появилась агрессия, хотелось что-то кинуть, сломать, как выход своей агрессии, которая у меня накопилась. Я не хотел и не думал о том, чтобы сильно избить и убить бабушку...”

Слог другой. Не следователя, а Алексея Бритикова. А с подлинным слогом возникает и совсем иная картина случившегося.

Но в том-то и дело, что А.Н.Шильнов последовательно шел к намеченной цели. Предварительное следствие проходило в рамках статьи 111, смысл которой — причинение тяжкого вреда здоровью. А обвинение Бритикову Шильнов предъявил в умышленном убийстве, статья 105. Это произошло в день окончания следствия. Не вдаваясь в подробный юридический разбор этой арифметики, надо признать, что тем самым Шильнов полностью лишил Бритикова возможности защищаться.

А произошло это, надо полагать, потому, что следователь отдавал себе отчет в сомнительности подписанного им обвинительного заключения. Оно и начинается с неправды.

Шильнов пишет: “Настоящее уголовное дело возбуждено по факту обнаружения 26 марта 2001 г. трупа гражданки Озолинь К.И. с признаками насильственной смерти”.

Как мы хорошо помним, ни врачи “скорой помощи”, ни участковый милиционер Титов, ни участковый врач Суковатая признаков насилия не обнаружили, что и записано в соответствующих документах. Травмы были обнаружены в морге при вскрытии. Для Шильнова это, может, и пустяк. Ну обнаружат, что он “спутал”, ну пожурят.

Но для Бритикова это имеет огромное значение. Ведь если предположить, что он умышленно убил бабушку, как же он мог не воспользоваться феноменальным стечением обстоятельств — тем, что никто не заметил, что бабушка избита? Имея на руках такие “чистые” бумаги, он мог, не отправляя бабушку в морг, похоронить ее за собственный счет, и все было бы кончено. Судя по всему, тело Озолинь в морг было направлено потому, что Бритиков сказал, что у него нет денег на похороны.

Несмотря на то что произошло из ряда вон выходящее событие — 19-летний юноша убил единственного близкого ему человека (причем предполагаемое убийство не сулило ему никакой выгоды), — следователь допрашивает четырех соседей и трех врачей и ставит на этом точку. При этом врачи повторяют, что никаких признаков насильственной смерти они по прибытии в квартиру Бритиковых не усмотрели.

Главным свидетелем обвинения А.Н.Шильнов решил сделать 15-летнего соседа из квартиры слева. Невзирая на то что у Сергея Кондратова есть родители, Шильнов допрашивает именно подростка, причем в нарушение закона — без взрослых. Сергей на первом допросе говорит, что в воскресенье, 25 марта, его целый день не было дома. Но уже назавтра Шильнов собственноручно выводит от имени подростка: “25 марта утром в квартире Бритиковых стали раздаваться шум и крики. Шум был такой, как будто что-то бросают на пол”.

Безразличный Шильнов так экономил силы, что не вызвал на допрос солдата, которого 25 марта ездил навещать в Долгопрудный Алексей Бритиков. Ему неохота было даже сделать грубый, приблизительный расчет — и тогда не нужно было бы подгонять показания Кондратова о том, что утром у Бритиковых кого-то бросали на пол, потому что вечером этого дня у Бритиковых была “скорая помощь”. Клавдия Ивановна была жива. Врачи зафиксировали нарушение мозгового кровообращения. А днем Алексей отсутствовал.

В деле нет вообще никакой медицинской документации. Нет важнейшего документа — свидетельства о констатации смерти Озолинь. Потеряны медицинские карты Озолинь и Алексея Бритикова, а с ними и возможность понять, кто чем болел в интересующий следствие период.

Не установлено время наступления смерти. Чтобы не утруждаться, А.Н.Шильнов “округлил” даты, и получилось, что Клавдия Ивановна была убита в период с 24 по 26 марта 2001 года, что идет решительно вразрез с материалами уголовного дела.

Фактически Шильнов даже не пробовал ответить на важнейший вопрос: как могло случиться, что два врача и участковый милиционер не обнаружили ничего подозрительного, а в морге выяснилось, что Клавдия Ивановна убита?

Но и это не все. Согласно протоколу осмотра трупа Озолинь, “на трупе майка”. Терапевт Суковатая это подтверждает. Она запомнила, что Клавдия Ивановна была одета в ветхую футболку и тренировочные брюки.

Открываем заключение эксперта №759. Одежда, подробно описанная экспертом, — совсем другая. Не привожу подробности, поскольку дело не рассмотрено в суде. Скажу только, что в описании из морга фигурирует предмет женского туалета, которым женщина на исходе восьмого десятка, переставшая умываться, безусловно уже не пользовалась.

Не кажется ли вам, что речь идет о разных людях? И возникает вопрос: чей труп под именем Клавдии Ивановны Озолинь исследовал эксперт Е.Солохин? Ведь 26 марта в морге №1 был труп и другой пожилой женщины. И доставлен он был тоже из Ново-Переделкина. И одежда была похожая. Может, их перепутали?

Тогда Алексей Бритиков может стать жертвой страшной ошибки, переоценить которую невозможно. А дело в том, что следователи прокуратуры разучились работать.

Профессиональный уровень работников прокуратуры опустился ниже коленки. Так безобразно следователи в нашей стране не работали никогда. С грехом пополам еще можно понять скандалы вокруг так называемых политических расследований, но они никакого отношения к работе правоохранительных органов не имеют.

А я говорю о работе “на земле”, о делах простых смертных. В прокуратуру пришли люди, незнакомые с азами профессии. Исправить их ошибки в суде очень трудно, практически невозможно. Начальство об этом знает и вот уже лет десять бубнит: других взять неоткуда. А нам-то какое дело?

Если называть вещи своими именами, дело Бритикова с профессиональной точки зрения яйца выеденного не стоит. Вернее, не стоило бы, если бы следователь неукоснительно выполнил все, что требует закон. Если бы он допросил всех свидетелей, поинтересовался, чем болели мать и бабушка Алексея, если бы заносил в протоколы то, что ему говорили, а не то, что ему хотелось услышать, если бы он, наконец, хотя бы самому себе ответил на вопрос, бил ли Бритиков бабушку, и если бил, то когда?

Ведь сам Алексей утверждает, что ударил ее в субботу, в воскресенье вечером бабушку видели врачи “Скорой помощи”, утром в понедельник два врача и участковый милиционер не обнаружили ничего подозрительного, а наш Пинкертон, не задумываясь, пишет: убита в период с субботы по понедельник. Этого просто не может быть — а Шильнов утверждает: может.

И одно дело, если б в истории Бритикова была лишь одна помарка. Если бы все обстоятельства дела были выяснены и логическая цепочка привела нас к такому выводу: Бритиков, согласно материалам уголовного дела, давно решил избавиться от бабушки и наконец осуществил свой злой умысел и убил ее, причем с особой жестокостью. Тогда путаницу в одежде Озолинь еще можно было бы списать на недобросовестность то ли милиционера, то ли эксперта.

Но ведь ничего подобного нет. И в ситуации, когда по сути не выяснено ничего, вопрос с одеждой умершей Озолинь является последней каплей, которой суждено переполнить чашу. Выходит, что мы не знаем, когда умерла Клавдия Ивановна и отчего. И непонятно: ее труп вскрывал судебный эксперт или труп другой женщины?

Может, все было бы иначе, если бы следователь Шильнов нашел ответ на главный вопрос: что же на самом деле произошло в квартире Бритиковых? Если бы в деле на своем месте лежали медицинские документы, из которых следует, что мать и бабушка подозреваемого страдали тяжелой психической болезнью. Тогда Алексею, надо полагать, назначили бы стационарную судебно-психиатрическую экспертизу и, может, стало бы понятно, почему он не смог учиться в ПТУ и какую жизнь вели два абсолютно незащищенных человека: не очень здоровый подросток-сирота и его психически больная бабушка.

История Алексея Бритикова сердечно коснулась двух совершенно чужих ему людей. Галина Николаевна Золотова, регистратор поликлиники, та самая женщина, с которой он в последнее время подолгу сидел, не зная, куда ему пойти, отыскала его отца и носит в Бутырскую тюрьму скромные передачи. А адвокат 8-й юридической консультации И.В.Быстрова, которую прислали к Бритикову как к неимущему, написала такое блестящее ходатайство, какое не всякий оплаченный адвокат взвалит на себя в таком деле. Не имею чести быть знакомой с Быстровой, но с удовольствием пожала бы ей руку.

Что же касается А.Шильнова, свое расследование с неопознанным трупом он блистательно завершил, признав потерпевшим по делу управление социальной защиты населения на Лукинской улице (родственников Озолинь ему было искать лень). То самое, где ни разу не вспомнили о больной старухе. И если бы квартира Бритиковых не была приватизирована, она, глядишь, досталась бы “потерпевшим”. И можно было бы устроить праздник справедливости в Ново-Переделкине. С фейерверком.




Партнеры