Мышеловка из пяти букв

Коллекционер жизни

30.11.2012 в 17:20, просмотров: 3073

На книжной ярмарке «нон-фикшн», которая открылась в Доме художника на Крымском Валу, состоится презентация новой книги Андрея ЯХОНТОВА «Мышеловка из пяти букв». Встреча с писателем состоится сегодня, 1 декабря, в 13.00, стенд Н-39. Будут представлены и другие книги Андрея ЯХОНТОВА: «Учебник Жизни для Дураков», «Учебник для Дур», «Закройщик времени», «Роман с мертвой девушкой», двухтомник «Избранное» и совсем недавняя «Тени Дома литераторов». Перед вами рассказы из «Мышеловки…».

Мышеловка из пяти букв
Рисунок Алексея Меринова

Оральный секс

Не надо слушать врачей! Они всех запугали. Затерроризировали. Сказали: при оральном сексе возможны инфекционные осложнения. Нужно, чтоб партнерша для профилактики чистила зубы или, в крайнем случае, хлопнула рюмку водки или коньяку. От спирта микробы в полости рта погибают.

Но как вы это себе представляете? Я скажу: «Иди чистить зубы, потому что сейчас у нас будет оральный секс?» Кого вообще сегодня заставишь лишний раз почистить зубы? Что касается водки и коньяка, то после рюмочки все хотят закусить. Что вполне естественно.

Но меня осенило. Увидел рекламу жвачки. Отбеливает эмаль, укрепляет десны. Купил. И первой же подвернувшейся девчонке почти насильно пластинку в рот запихнул.

Ну а потом наступил этот самый оральный секс. Лежу, а девчонка пощекотывает, целует, скребет. Я говорю:

— Дай отдохнуть. Погоди. Расслабимся, покурим... Ты пожуешь свою жвачку...

А она:

— Я собственно, из-за этой самой жвачки и продолжаю... Мои покусывания и пощипывания — не элементы любовной игры, а попытка остатки жвачки соскоблить...

— Какие остатки? — Я аж подпрыгнул.

Она, не прекращая усилий, шамкает:

— Небольшой кусочек в процессе ласк к твоему жизненно важному органу прилип.

Я стал разглядывать. Точно, он словно чепчиком накрылся, мой похожий на булаву дружок. И такая эта жвачка вязкая оказалась — прямо смола, клей. Пробовали подцепить ногтем — не получается; слизнуть — не удается.

Подруга говорит:

— В метро, я видела, уборщицы с каменных плит эту самую прилипшую гадость специальными скребками счищают. Дурно воспитанные тинейджеры выплевывают «Стиморол» и «Фрутис» на пол. Достают изо рта и пришпандоривают к мраморным стенам и поручням эскалаторов, к турникетам на входе и к окошкам в вагоне...

Я говорю:

— Не заговаривай зубы. Не хватало еще скребком попробовать.

А она:

— Может, придется и колуном. Раз такое дело...

До утра маялись. Ничего не получилось. Не желал мой дружок продемонстрировать лысину. Сжался, скукожился... Как воробышек на морозе, как спущенная футбольная камера или лопнувший воздушный шарик. С такой квелой, аморфной поверхности и точно трудно что-либо содрать, уж не говорю — счистить... А он — не желал вытягиваться по стойке «смирно». К тому же начал багроветь — буквально на глазах. То ли от наших чрезмерных усилий, то ли потому, что началась апоплексия — штука посильней того воспаления, которое могло бы произойти, если бы партнерша не дезинфицировалась.

Помчался я в поликлинику. Понятно дело, вызвал общие хохот и веселье среди медперсонала. Сестры и врачи шастали в кабинет целыми стаями — на меня посмотреть. Смеялись от души. Однако надо же что-то делать, предпринимать. Тем более, мазям и растворам жвачная субстанция тоже не поддалась, уж как только эскулапы ни пытались ее с помощью медикаментов растворить! Что за химический состав у этой резинки? Прямо вечный какой-то!

На консилиуме мнения разделились. Один профессор говорит: вопрос можно решить с помощью скальпеля. Другой — что лишь погрузив пораженный участок в серную или соляную кислоту. Либо в обе сразу.

Заспорили ученые, дискуссия затянулась. Меня, чтоб пощадить мои нервы, выставили в коридор. Сказали: об окончательном вердикте известят.

Сижу на стуле возле стенда с названием «Расплата — болезнь». Подходит медсестричка, которая за всеми процедурами, что производились над моим бедняжкой, наблюдала и с сочувствием и состраданием говорит:

— Есть идея... Вы каким сексом занимались, когда несчастье произошло? Правильно. Нетрадиционным. А если обычным заняться? В естественном процессе трения эта самая жвачка может сойти на нет...

Я согласился:

— Идея хорошая. Но кто же со мной теперь захочет? Ведь я в нашлепке.

Медсестричка просветленно на меня посмотрела и говорит:

— Я готова рисковать ради науки.

Идея полностью подтвердилась. В жарких ласках, в бурных объятиях, которые нас сплавили в единое целое, проклятая жвачка растворилась, исчезла. Как не было.

Не знаю, что постановил консилиум... Но я с тех пор оральным сексом — ни-ни... Даже думать о таком гурманстве не могу. Хотя медсестричка оказалась из тех чистюль, которые полощут рот утром и вечером. И после обеда, завтрака и ужина.

Что касается жвачки... Как увижу на рекламном стенде или просто на улице жующего — перехожу на другую сторону. Несчастные… Пребывают в группе риска и сами о том не подозревают. Пытался многим из жующих поведать свою историю. Не верят. Хохочут. Поэтому рассказываю вам. Делюсь опытом. Только зубная паста «Мятная» или порошок «Мятный» — надежная защита для молодой семьи, которую я с медсестричкой создал.

Газетный язык

Один молодой журналист очень хотел попасть на работу в газету. И вот пришел в редакцию одной из газет и рассказал о своем заветном желании. Полу­чил задание. Выполнил его. И принес заметку, или, как говорят на газетном языке, материал. В кабинете у заведующего отделом в это время находился какой-то человек, они между собой разговаривали.

— Оставьте ваш материал, — сказал заведующий молодому журналисту. — И зайдите позже.

Молодой журналист вышел, но далеко уходить не стал, а начал прогуливаться туда-сюда возле двери. И услышал голос заведующего, который в кабинете говорил своему собеседнику:

— Этот материал, конечно, не пойдет. Очень уж он какой-то, что ли, светлый...

Молодой журналист выждал минуту, вернулся в кабинет и под предлогом, что хочет кое-что переделать, попросил материал назад. Быстренько сгустил в информации краски, как того и требовала ненароком услышанная оценка его труда, и вновь принес заметку шефу. Тот все еще был не один. Молодой журналист оставил материал, покинул кабинет, но на сей раз задержался у двери уже специально.

— Этот материал неплох, — услышал он. — Но, знаете, молодежный…

Молодой журналист заглянул в кабинет, попросил материал назад и сел переделывать — неподалеку, в библиотеке. Добавил серьезности, проблемности. Опять вручил редактору, который все еще беседовал с уже упомянутым человеком. Оставив свою корреспонденцию, молодой журналист по традиции задержался за дверью. И услышал:

— Это материал получше. Жаль, без искры...

И опять молодой журналист вежливо забрал материал, и добавил ему блеску и лоску, и опять вернулся в кабинет, где все еще текла беседа двух мужчин. Вышел. Услыхал:

— Всем хорош. Но если бы полосочку потолще...

— Какую такую полосочку! — не выдержав, ворвался в кабинет и закричал юный автор.

И увидел: перед заведующим и его посетителем разложены образцы материалов из магазина «Ткани».

На работу молодого журналиста все-таки приняли, потому что созданный и отшлифованный им материал после многократных переделок превратился в подлинный шедевр.

С годами этот юноша превратился в опытного газетного волка. Все ему удавалось, все он умел. Вот только категорически не терпел употребления слова «материал» применительно к редакционной работе. Любил четкое разграничение жанров: чтоб статью называли статьей, очерк — очерком, интервью — интервью и т.д. Даже когда заходил в магазин «Одежда», избегал произносить нелюбимое слово. Говорил:

— Из какого хорошего... гм... добротного... гм... репортажа сшит этот костюм!

Лекция о русской поэзии

Уже в самой фамилии Грибоедов заключена тень скорой гибели, присутствует намек на досрочную кончину — накушается ядовитых грибков… Да и Пушкин, если вдуматься, говорящая фамилия. Он и сам написал: «Пушки с пристани палят — кораблю пристать велят». Вот и пальнули, и пристал, встал на вечный прикол, окончил плавание. Лермонтов — режущая ухо, странная для России, почти что кличка. А все непривычное, настораживающее, не помещающееся в трафаретные рамки и представления, мы это знаем и постоянно наблюдаем, подлежит искоренению. Обстриганию. Вы много встречали людей с фамилией Лермонтов? Маяковский — слово, произведенное от маяка, на который призывают равняться. Это раздражает, вообще свет, даже если сияет в кромешной ночи и ведет сквозь рифы, отрицательно действует на зрение, воспаляет оболочку глаз. Поэтому с подобным ориентиром надо было кончать. И поэт сам это понял раньше других. Есенин... В самом звучании есть нечто напоминающее уксусную эссенцию, которую, если выпить по ошибке залпом вместо водки, вполне можно приравнять к яду. Она начисто выжжет внутренности и действует не слабее ядовитых грибов, которые непременно скушал бы Грибоедов, не прими он мученической смерти от рук кавказцев. Цветаева — отцвел цветочек, вот и все, что напрашивается сказать. Ахматова… Конечно, сразу улавливаешь: «Ах, мать твою!» И больше нечего прибавить. Что прибавишь, если забрали мужа и сына? Гумилев — мерял Африку милями, а кончил в отечественном застенке. Переца Маркиша исперчили, смаркшировали, сфаршировали, сотворили смазь. Мандельштам... Многие, никогда его не читавшие, произносят эту «кривую», как он сам о ней отзывался, фамилию, коверкая ее: Мендельштам или даже Мандельштамп. В такой поистине символической оговорке по Фрейду и столь же знаковой ошибке по неграмотности отчетливо звучит «штамп». Ну и — проштамповали, припечатали, расплющили. Блока блокировали почище, чем на блокпосту. Брюсов добрюсжался. Северянин (хоть это явный псевдоним) отчалил на Север, в Финляндию, где нашел свое последнее — зачуханное, чухонское — пристанище. Бальмонт (тут смешались и боль, и мамонт) умер как доисторическое чудище. Андрей Белый (Бугаев) пал жертвой революционных бугаев и побелел, как в горячке. Саша Черный — почернел. Что уж говорить про Владимира Высоцкого, этот, овладев миром, покорив его своим хриплым голосом, набрал слишком большую, недостижимую для разумения большинства высоту, за что и поплатился. Или про Галича, рассыпавшегося мелкой галькой от полученного электроразряда… Или Шпаликова, одинокой шпалой вымостившего печальную дорогу будущим, таким же обреченным стать шпалами, прогибающимися под могучим электровозом нашей жизни, стихотворцам... Одним словом, окидывая взглядом бескрайнее поле отечественной поэзии, видишь в ее настоящем, прошлом и будущем одно беспросветное... бессмертие.