Для "Манон Леско" с Нетребко в Большом сделали шестиметрового клона

Премьера стала триумфальной

17.10.2016 в 17:57, просмотров: 12146

Партер и пять ярусов в позолоте Большого театра стоят и кричат. Таков финал долгожданной премьеры на исторической сцене оперы Пуччини «Манон Леско». Постановка театрального режиссера Адольфа Шапиро во многом реабилитировала рискованный проект дирекции БТ, последние два сезона приглашавшей на постановки мастеров драмы. С подробностями из главного музыкального театра страны — обозреватель «МК».

Для
фото: Дамир Юсупов

На сайте Большого давно ни одного билета — ведь главную партию поет Анна Нетребко, да еще со своим новым супругом Юсифом Эйвазовым. Однако по дороге на историческую сцену, аккурат на углу Новой, мужчина, которого по внешнему виду в жизни определяют самым обычным ханыгой, спрашивает меня: «Билеты нужны?» — «А почем у тебя?» — «Хорошие по три есть» — «Неужели в партере?» — «У перекупщиков все есть», — железно подтверждает он, намереваясь проводить меня к этим самым перекупщикам. Тема спекуляции дефицитными билетами сама по себе интересна, но не ко времени — через 20 минут начало той самой премьеры, которую в Москве ждали давно. И которая не была в планах Большого, но, очевидно, что угодно Богу, случается вопреки всему и несмотря ни на что. Даже в Большом.

Адольф Шапиро, режиссер с большим, не побоюсь этого слова, мировым авторитетом, ездил к примадонне в Вену и рассказал мне после премьеры, что довольно быстро они нашли общий язык и что в работе оперная дива была потрясающим партнером. А я вспомнила одну из первых ее ролей в ленинградском МАЛЕГОТе (теперь Михайловский театр) — Сюзанна в «Свадьбе Фигаро»: малоизвестная артистка, худенькая, чистейшее сопрано, невероятно артистичная, — которая выделяла ее из всего оперного состава. Надо сказать, что Нетребко того, перестроечного периода практически не изменилась — разве что в весе прибавила, физическом. Про мировой и говорить нечего — оперные театры терпеливо стоят за ней в очередь.

Но вот третий звонок, ложи забиты настолько, что в них стоят. Во время увертюры (дирижер Ядер Биньямини) по черному жесткому занавесу бегут белые рукописные строчки: «Надо сегодня сказать лишь то, что уместно сегодня. Прочее все отложить и сказать в подходящее время». Это цитата из предуведомления автора «Записок знатного человека», открывающего роман аббата Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско» — из него Джакомо Пуччини сделал свою четырехактную оперу с великой музыкой. Хорошо одетая оперная публика еще не раз за три с лишним часа в прямом смысле прочтет на жестком черном занавесе историю роковой страсти красавицы Манон и ее кавалера. И этот текст от лица последнего послужит навигацией в бурном море событий.

Но вот черный занавес уползает вверх, открывая чистый, как первый снег, город. «Ах!» — выдыхает зал, разглядывая макет из белых домиков, тесно прижатых друг к другу на кривых улочках. Его как будто только вырезал какой-то умелый макетчик и пошел, положим, покурить, оставив по краям огромные ножницы, карандаш, циркуль. Оставил чуть небрежно, приподняв под углом к авансцене градусов на сорок пять. А его уже обживают ярко одетые люди: красные, зеленые точки в свитерах и вязаных шапочках — просто горнолыжный курорт, над которым три раза проплывает воздушный шар с пассажирами, трижды увеличивая свои пропорции. И когда он станет в натуральную величину, из него выйдут хорошо одетый господин и черноволосая красотка в белом свитере, шапочке с помпоном и куклой, на нее похожей один в один. Так художница Мария Трегубова, самая сильная и яркая в поколении тридцатилетних, начинает удивлять.

Первый акт вместе с режиссером Шапиро она выстраивает весь в белых тонах, в который медленно и незаметно будет вползать черный. Но пока что торжество белого — светлая встреча красавицы Манон с бедным студентом де Грие. Его первая ария заканчивается криками «брави!» из зала, и так будет дальше — практически каждая ария или дуэт сопровождаются длительными «брави!».

фото: Марина Райкина
Анна Нетребко и Владимир Урин

Есть чему: оркестр звучит мощно, поют великолепно не только супруги Нетребко и Эйвазов, но и Александр Науменко, Эльчин Азизов, Юлия Мазурова... Аплодируют декорации, особенно второго акта, которая представляет собой парижский дом Манон — это шедевр сценографии и режиссерского решения. Причем я наблюдаю тот уникальный союз режиссера и художника, когда трудно даже предположить, кто кому диктует — настолько все естественно. Вот как решен второй акт: справа сидит огромная Манон, наверное, метров семи в высоту — это кукла в черном шелковом платье с белыми бусами на шее. Рядом, чуть в глубине, огромное овальное зеркало, которое, дрожа точно в ознобе, отражает то, что происходит на сцене. А на сцене в луче света — роскошная Манон, вся буквально в смятении: нищета для нее плохой казначей, а в роскоши любви нет. Богатый муж изо всех сил старается развлечь красотку, поставляя ей всевозможные развлечения в виде поющих и танцующих комедиантов, акробатов — ничто не радует сердце красотки, склонной к измене. Измена случается прямо у ног Нетребко-куклы, по белоснежному пластику которой ползут черные пауки, муравьи и прочая нечисть из пластика же. Это драгоценности, с которыми она не может расстаться, желая при этом настоящей любви.

Гибельный восторг внушает это пластиковое чудо, которое к тому же двигает руками, глазами. Драматургия кукольных реакций строго просчитана: на объятия любовников она стыдливо прикрывает глаза. На белоснежный город их первой любви, на мгновение отразившийся в зеркале, поворачивает голову и с тоской смотрит как на невозвратное прошлое. И в панике хаотично задвигает руками, когда любовников по приказу мужа схватит полиция и бросит в разные тюрьмы.

Кто же изготовил такое чудо? За границей? Оказывается, нет — делали наши умельцы в Петербурге, причем кукла оказалась весьма функциональна и разбирается, что позволяет быстро менять декорацию.

Можно только восхищаться тонкой стилистикой работы режиссера и художника, которым удалось оперу сделать динамично напряженной. Черно-белый цвет, что разложен светом Дамира Исмагилова на множество оттенков, дает эту динамику. От светящейся прозрачности белого первых двух актов к глухой безысходной черноте двух последних. Белая сценографическая фантазия агрессивно поглощается аскетичной чернотой. И тоже в игре — от белого к черному. Хотя в черно-белую гамму в третьем акте неожиданно врежется парад персонажей из исправительной тюрьмы — в пестреньком, гламурном.

В последнем акте герои оказываются в пустой сценической коробке — черные сцены с белым задником, и он, как призрак надежды, по которому черными чернилами косым почерком пишется их диалог. Строки заливают невидимые слезы, отчего буквы сливаются, темные пятна от них разрастаются, медленно соединяются в кляксы, пока на авансцене свою последнюю любовь оплакивают Манон и де Грие: «Темно… Одна... Никого кругом... Страшно...» и т.д. Повторяющиеся «страшно» сливаются в чернильную грязь.

Стоя неподвижно на авансцене, певцы никоим образом не изображают уход. Режиссер лишил их какой бы то ни было видимой поддержки — ни декораций, ни миманса. Только музыка Пуччини и драматическая игра. Но какая! Как восхитительна она у Анны Нетребко, как искренна у Юсифа Эйвазова! Концепция Шапиро — в отсутствии какой-либо замороченной концепции, и это производит невероятный эффект. На поклонах Большой театр не бисирует, он просто кричит — все пять ярусов сливаются в едином крике с партером и долго не отпускают артистов. Кстати, на поклонах на сцене их оказалось больше сотни.