Предупрежу сразу: история будет гораздо менее романтичная, чем поведал Андрей Андреевич в эссе “Мне четырнадцать лет” — о своем визите к Борису Пастернаку в Переделкино. Напомню — речь в этом прозаическом мемуаре о том, как начинающий поэт едет к кумиру, робея и гордясь тем, что увидит его воочию, сможет лицезреть и представить на его суд свои первые рифмованные опусы…
Мои визиты к Вознесенскому в его квартиру на Котельники запомнились мне другим: я тырил из этого не казавшегося мне святилищем жилья его книги. Книги кумира, которые он под разными предлогами уклонялся мне дарить. Ссылался на то, что самому не хватает экземпляров, хотя, я это видел, они громоздились штабелями в комнатах и коридорах. Правда, бумажные пирамиды и эвересты таяли на глазах, уплывали к другим просителям и значимым людям, которые получали вожделенные мною томики, не прилагая к тому (казалось мне) никаких усилий, просто потому, что были известны, популярны, приближены к гению.
Но я — разве не имел на его стихи никаких прав, если сходил от них с ума, буквально бредил ими? Я и сейчас считаю: это может служить полноправным оправданием моему воровству.
Впрочем, стоит начать с еще более ранних времен: я, школьник, повинуясь моде, считаю, что люблю поэзию, в которой у меня существуют приоритеты: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина… Из этой четверки я подробно читал только Евтушенко (ибо только он и был мне понятен), но одноклассникам и знакомым напропалую говорил, что восхищаюсь всеми названными стихотворцами.
Теперь я готов наконец признаться: в те дни Рождественский и Вознесенский были для меня одним целым, неразделимым и неразличимым, слишком похоже рождественско-вознесенски звучали их фамилии, да и писали они (для меня тогдашнего, неискушенного) смутно, витиевато, зашифрованно. Прозрение случилось позже, я уже стал студентом, и мама принесла из издательства “Художественная литература”, где работала, аккуратный черный томик — “Ахиллесово сердце”. Стихи о сердце, дрожащем в миллиметре от лезвия, произвели на меня колоссальное впечатление, стихи о зайце, посвященные Юрию Казакову, которого я к тому времени боготворил, и вовсе лишили сна. Возможно, вы улыбнетесь сравнению (или испытаете недоумение), я ощутил себя рыбиной, которую вскрывают острым ножом парадоксов и неожиданных рифм, потрошат и перетряхивают внутренности, такой оказалась анатомирующая суть человека сила воздействия черного томика с красной крапиной сердца посередине.
Именно той любовью, обожанием, пониманием духовного родства и жаждой не расставаться я оправдываю те свои покражи. И не ощущаю стыда. Если бы его книги можно было купить, раздобыть честным путем, я бы не нарушил божественной заповеди. Однако: “небом единым жив человек!”, а разве не богоугодным делом я промышлял, добывая пищу насущную, духовную, необходимую? Его книг не было на прилавках, их не было даже на книжном черном рынке в Камергерском, так где же их взять, если хочу перечитывать их постоянно? С невинным видом я подсовывал ему у него же похищенные экземпляры, лгал (еще один грех!), что удалось их купить, и он с видимым удовольствием оставлял на них надпись — почти всегда трафаретную: “Андрею, с доброй дружбой”. Кажется, он был рад, что я на пути к обретению полиграфического воплощения его стихов преодолевал массу трудностей и препон, побеждал обстоятельства… Он ведь тоже постоянно их побеждал.
В этом мне приходилось убедиться не раз, особенно на следующем этапе наших отношений. Я — сотрудник “Литгазеты”, самого по тем временам смелого, яркого, неформального издания. И пытаюсь всерьез разобраться, “как делают стихи” (Вознесенский не устает повторять, что он — ученик Маяковского) и в том, какими путями они, стихи, торят себе дорогу к читателю. Печатаются в “ЛГ”, разумеется, самые смелые, яркие авторы. Однако это, так сказать, витрина свободомыслия, а в редакционных коридорах и кабинетах, где готовят изысканные идеологические блюда, — кухня с ее не всегда идеальными запахами и благостными рецептами.
Вознесенский приносит моему соседу по кабинету Владиславу Залещуку статью о молодой поэзии. Статью блестящую, умную, изысканную, из нее я узнаю о многих молодых литераторах, про кого слыхом не слыхивал, впервые, скажем, упоминается имя (цитирую по памяти, вот как врезались в сознание его слова и метафоры) “молодого мустанга эпохи НТР” Александра Ткаченко, с которым меня впоследствии (и именно с подачи Андрея Андреевича) свяжет крепкая дружба.
Но в кабинетах заместителей главного редактора происходит яростное цензурирование статьи, ее обкарнывание и правка. Просят снять имена неблагонадежных молодых, от которых неясно, чего ожидать, которые могут выкинуть непредсказуемый фортель. (Название статьи в этом смысле символично — “Муки музы”). Вознесенский борется. Выкручивание ему рук длится до той поры, пока не приходит известие: в недрах ЦК КПСС готовится постановление о работе с творческой молодежью. Тут давление на автора резко и существенно ослабевает.
По коридорам витает: “Ох, непрост… Ведь наверняка знал, что оно на мази, это постановление”. Не уверен, что он знал. Но если и знал, то военная хитрость удалась: стратегически верно выбрал момент, чтобы поддержать тех, кого хотел выпестовать и поддержать.
По отделу публикаций, возглавляемому Георгием Гулиа, идет подборка стихов Вознесенского. Сложная подборка. Главный редактор “ЛГ” Чаковский колеблется и хочет или всю ее выбросить, или снять хотя бы два наиболее тревожащих его стихотворения. Газету подписывают в печать в понедельник. Обычно в этот день, когда автору уже никто не успевает “стукнуть”, донести о сотворенной против него каверзе, и совершаются подобные экзекуции. А по