Тридцать седьмой год,

     Артур Кестлер в романе “Слепящая тьма” дал свою версию того, почему несгибаемая часть гвардии большевизма в 1937 году, выступая на судебных процессах, признавала обвинения.
     Сам Кестлер был человеком неординарным. В 1931 году он на дирижабле “Граф Цеппелин” совершил полет к Северному полюсу. Год жил в СССР.
     Роман Кестлер начал в сентябре 1938 года, а закончил в апреле 1940-го. Рукопись его книги, уже набранная на немецком языке, загадочно исчезла. Но, к счастью, уже был сделан ее английский перевод. По-английски его назвали “Мрак в ночи”, по-французски — “Ноль и бесконечность”.
     В чем-то роман Кестлера похож на “Новое назначение” А.Бека — в обоих романах литературное произведение опережало научный анализ.

     В центре романа арест, допрос, признание, выступление на суде и расстрел Николая Рубашова — члена ЦК партии, народного комиссара, командира Второй бригады Народной армии, награжденного орденом Революции. За придуманными Кестлером названиями легко угадать реальность.
     У Рубашова нет ни семьи, ни детей. У него только Партия и Революция.
     Кестлер сразу “задает” исходное: тюрьма для Рубашова не новость. Он “проходил” ее и до революции, и потом, руководя подпольным движением в зарубежных странах. Он знает о тюрьме все. Что надо многие часы ходить по камере. Знает и как ходить: у окна повернуть налево, у двери — направо: иначе закружится голова. Знает правила перестукивания — сначала свой партийный лозунг (чтобы знали, кто ты по взглядам), затем новости, затем о еде и куреве и уже потом — о личном. Он знает, что такое допрос и что такое пытка. На своем личном многолетнем опыте. В первом вопле избиваемого больше страха, чем муки. Ожидаемые муки сильный человек способен выдержать — как боль при удалении зуба. Нестерпимы только неожиданные муки, к которым нельзя заранее подготовиться.
     Рубашов знает все европейские тюрьмы, как коммерсант знает отели. Во время последнего ареста в одной из стран от побоев он почти оглох, на допросах ему повыбивали зубы, он едва не ослеп. Но ни в чем не признался. Молчал или лгал — по-умному. В камере пыток он терял сознание, его обливали водой, и он снова молчал или лгал. За отсутствием улик его освободили, посадили в самолет, и он прилетел домой, в страну Победившей Революции. Его встречали с оркестрами, он участвовал в митингах, присутствовал на парадах, был вблизи лидера страны — Первого.
     Что делает Рубашова стальным? Его Идеология и его принадлежность к Партии.
     Он — из небольшой группы Настоящих Революционеров. “Они мечтали добиться власти, чтобы уничтожить всякую власть; они мечтали подчинить себе мир, чтобы отучить людей подчиняться”.
     Единственная цель Революции — избавить людей от бессмысленных страданий.
     Но оказалось, что этого можно добиться, “лишь ввергнув мир — разумеется, временно — в адскую бездну страданий”, в конечном счете в “кровавую резню”. Поэтому Революционер не может считаться с тем, как другие воспринимают мир. И соответственно — жалеть этих других. “Когда узнаешь про несчастную шавку, которая жалобно скулит от боли и лижет руку своего мучителя, а он-то, негодяй, и вырезает ей печень — становится тошно... Но если бы защитникам дали власть, у человека до сих пор не было бы вакцины от чумы, тифа, проказы, холеры...”.
     Рубашов жесток и беспощаден. Он даже не может точно вспомнить, сколько он лично убил офицеров в Гражданскую войну — то ли десятков семь, то ли целую сотню. Он и сейчас поступил бы так же. Даже если бы знал, что Революцию оседлает Первый.
     Смерть не пугает Революционера. Смерть — техническая деталь в логических выкладках. Впрочем, это слово и не употребляют. В партийных кругах говорят — “ликвидация”.
     Совесть губит Революционера. Совесть сжигает его рассудок. Ложь — спасительна, так как действует успешнее правды. Человек слаб и не может без насилия идти в будущее.
     От ошибок Революционера избавляет коллектив — Партия. Если бы Раскольников убивал старуху-процентщицу для захвата денег в фонд партии — вообще бы не было никаких поставленных Достоевским вопросов. Партия не ошибается. У отдельных людей могут быть ошибки. У Партии — никогда. Партии надо следовать без малейших отклонений. Тот, кто оступился, сделал неверный шаг — вправо или влево, — срывается в пропасть.
     Перед нами по-своему исключительно цельный человек. Действительно стальной. Что же с ним произошло?
     Пока Рубашов был согласен с Генеральной линией Партии — его не смущали ни расстрелы, ни кровь, ни другие спутники насильственного учреждения социализма.
     Но события развивались так, что у Рубашова появились сомнения в правильности линии руководства Партии и, прежде всего, самого Первого.
     Сначала — то самое рабочее движение за рубежом, которым он руководил. Оно не только не расширялось — оно теряло влияние, уменьшалось число его сторонников. Курс был определен точно, — говорит Рубашову один подпольщик, — только мы-то разбиты.
     Еще один сюжет. Фашистское государство объявило войну. Ему нужна нефть. Рабочие-докеры бойкотируют войну. И тут появляется флот из пяти судов страны Победившей Революции. Она продала нефть фашистам. В конфликте интересов Мирового Движения и Родины Революции на первое место лидеры Революции поставили свою страну. И командующий Народным Флотом Богров расстрелян за то, что требовал строить большие подводные лодки. Он считал, что они нужнее для дальнейшего развития Мировой Революции. А Партия и Первый хотели строить малые подлодки — для круговой обороны страны Победившей Революции.
     Разногласия с Партией во внешней области дополняются разногласиями по внутренним вопросам.
     Приехав домой, Рубашов обнаружил, что уровень жизни трудящихся ниже дореволюционного, условия труда — более тяжелые, нормы повышены, расценки снижены, дисциплина стала рабской.
     Вожди в Партии почитаются как восточные владыки. Деспотическая власть Революционного Правительства ничем не ограничена. Создана гигантская Политическая полиция с научно разработанными системами пыток, а всеобщее доносительство стало нормой.
     К власти пришло новое поколение — научившееся мыслить после Переворота. У них нет ни памяти, ни традиций. Они чисты в своем безродстве. Массы опять погрузились в спячку. Старик, основатель Партии, объявлен Богом-отцом, чтобы мог стать Богом-сыном его преемник, Первый.
     “Мы гоним хрипящие от усталости массы — под дулами винтовок — к счастливой жизни, — заявляет Рубашов, — и ради нашего великого эксперимента содрали с них кожу и гоним их кнутом в светлое будущее”. На возражение: “мы сдираем с человечества старую шкуру, чтобы впоследствии дать ему новую”, — Рубашов отвечает: “я вижу освежеванное наше поколение и не знаю, где взять новую кожу”. И далее: “Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами?”
     У Рубашова появляется соблазн: уйти в сторону. Но он уверен: те из революционеров, которые так поступили, предали свое дело.
     По книге Кестлера мы можем только догадываться, какие конкретно действия предпринял Рубашов, следуя сделанным для себя выводам. Возможно — и на это тоже есть намек — он просто решил, по совету единомышленников, “побыть в резерве”, оставаясь за рубежом. И Рубашов уже через несколько недель попросил вновь отправить его за границу на нелегальную работу.
     “Быстро вы собрались”, — сказал ему Первый с сатанинской иронией в глазах. Первый все понял. Он дал Рубашову уехать, чтобы тот “расслабился”. А потом — арест.

     Рубашов к аресту готов. Он постарался побольше узнать о новых методах пыток. Он даже знает о существовании “паровой ванны”.
     Рубашов не из тех малоопытных, которые сочиняют бесконечные заявления прокурору (которые тот никогда даже не просмотрит) и пишут массу писем жене (которые до нее никогда не дой