Она спонтанно возникает в памяти, и я становлюсь ее пленником на несколько часов. Потом она уходит, и я никак не могу вспомнить эту мелодию, с которой связано многое в моем нелепом прошлом.
1952 год. Солнечный день. Улица Москвина по-утреннему пустая и тихая. Я спускаюсь вниз к Петровке и сворачиваю в проходной двор.
И здесь меня встречает щемящий голос саксофона. Невысокий человек в голубой майке и полосатых пижамных штанах на продолговатом балкончике второго этажа играет знаменитый фокстрот “Гольфстрим”, и я иду под эту музыку совсем не так, как несколько минут назад.
Мелодия ведет меня, и я шагаю по двору иначе, словно танцуя, легко и свободно.
Каждое утро веселый музыкант появлялся на своем балконе. Он репетировал, играя “Караван” Эллингтона, Гленна Миллера, шлягеры “отдыхающего” на Колыме Эдди Рознера.
Сегодня любой может сказать: подумаешь, играл джаз, ну и что?
А то, что у саксофониста были хорошие соседи. Стукни они в райотдел МГБ, и последствия могли быть непредсказуемые.
Ведь не о том, как “летят перелетные птицы”, и не о том, “как едут по Берлину наши казаки”, играл наш саксофонист.
Он разлагал нас идеологически чуждыми мелодиями.
Я выскакиваю под арку. Вот она, Петровка, мелодия продолжает управлять мною.
Почему-то в московских проходняках всегда звучала музыка: баян, гармошка, аккордеон или просто радиола, стоящая на окне.
Это был голос города, которого нынче никто не слышит.
* * *
1942 год. Тишинка. Это не рынок, нет, это море. Море людской беды, с бухтами горя, приливами подлости, островами воровства.
Большой Кондратьевский переулок был в те годы одной из многочисленных речек, впадающих в бурную акваторию Тишинского моря.
Вечерами, когда поток людей спадал, когда уходили в наш двор переодетые мордатые инвалиды, увешанные медалями, у которых, как в сказке, внезапно “вырастали потерянные в боях” руки и ноги. Когда приблатненные пацаны убирали свои дощечки для игры в три листика, а воры шли в пивную, в переулке появлялся человек.
Он ловко шел, опираясь на костыли. Единственная нога была обута в щеголеватый хромовый сапог, он вежливо раскланивался со знакомыми, не по-нашему прикасаясь пальцами к козырьку кепки.
Это был знаменитый Андрюха-Поляк. Он сворачивал в подворотню и минут через сорок выходил во двор с сияющим перламутром аккордеоном.
На затемненный город опускались синие сумерки, и всполохи от трамвайных дуг на Большой Грузинской были особенно заметны, и в это время Андрюха-Поляк начинал играть на аккордеоне.
Печальная мелодия неизвестных танго заполняла двор, вырывалась из-под арок проходного двора, и люди останавливались, слушали эти мелодии умершего довоенного времени.
Времени, когда можно было без страха открывать почтовые ящики, боясь найти в них похоронку, не стоять в огромной очереди, чтобы “отоварить” карточки, не продавать с себя последние вещи, чтобы купить у спекулянта кальцекс для больного ребенка.
Нездешние танго замечательно играл Андрюха-Поляк, потому что был приезжим с Запада.
В первый же день войны в Западной Белоруссии ему при бомбежке оторвало ногу и он каким-то чудом попал в санитарный поезд, который никак не мог передать раненых, потому что немцы шли за ними по пятам. Поезд приехал в Москву и там выгрузил раненых.
В госпитале Андрюха-Поляк, которого звали по-настоящему Анджей Когура, завел роман с санитаркой Полиной, она влюбилась в видного, обходительного мужика.
Инвалид войны Анджей Когура расписался с Полиной Сизовой и переехал к ней в Большой Кондратьевский.
На свадьбу, которую справили прямо в больничной палате, начальник госпиталя подарил новобрачным аккордеон.
Так Анджей Когура появился в Большом Кондратьевском и сразу же получил кликуху Андрюха-Поляк.
Он получал копеечную пенсию как инвалид войны и работал на Большой Грузинской в мастерской металлоремонта. По ремонту велосипедов он был виртуозом. Он этим занимался в родном Пинске.
Во время войны мастер по ремонту велосипедов был значительно важнее любого нынешнего короля автосервиса.
Мне Андрюха-Поляк собрал велосипед из трех велосипедных обломков.
Анджей Когура действительно был человеком оттуда. Его родной Пинск только 20 сентября 1939 года присоединили к Советской Белоруссии, а до этого город Пинск считался задворками Европы.
Задворки задворками, но некий нездешний лоск они оставили Андрюхе.
Весной и летом в проходном дворе звучали жгучие польские танго и все привыкли к этому, считая голос аккордеона некой данностью.
Но в мае сорок седьмого Андрюху-Поляка утром нашли под аркой проходного двора с кинжалом под лопаткой.
Его закололи именно немецким кинжалом с эсэсовскими рунами на рукоятке.
Но тогда такие кинжалы, кортики, штык-ножи были практически у каждого московского пацана.
Местные блатняки, начиная от Леши-Колуна, авторитетного вора, державшего Тишинку, и кончая огольцами, мелкой шпаной, к Андрюхе относились весьма почтительно.
И как сказал мне живший в нашем дворе карманник Миша-Бегунок, Андрюху-Поляка заделали за старые дела.
— Какие? — удивился я.
— Это не наша печаль. Он у себя в Белоруссии в большом авторитете был.
Перестал играть аккордеон в нашем дворе, и стал он скучным, как наша жизнь.
Когда звучали в нем прекрасные мелодии, даже облупленные стены деревянных домов с покосившимися окнами казались декорацией к какому-то фильму из неведомой жизни, которые мы так любили смотреть в кинотеатре “Смена”.
Кто и за что убил Андрюху-Поляка, я так и не узнал. Среди пацанов ходило много легенд, где велосипедный мастер из Пинска становился чуть ли не главным немецким шпионом.
Что поделаешь, война кончилась всего два года назад.
* * *
А через тринадцать лет, в начале апреля, я ехал в поезде Барановичи—Пинск.
Я уже достаточно пошлялся по стране и видел всякое, но никак не мог представить, что в самом центре сохранилась многокилометровая узкоколейная дорога.
Еще в Барановичах я с удивлением увидел, что состав потянет пузатый, смахивающий на поставленный на колеса самовар.
Вагоны были облупленными, на некоторых стеклах краска, и под ней были ясно различимы фрагменты белого польского орла.
Что и говорить, хоть и задворки, но Европа.
Собрав необходимый мне материал для очерка о секретаре комсомольской организации, я, конечно, зашел в милицию. Там с сыщиками из угрозыска мы выпили, поговорили за жизнь, я услышал много интересных историй, связанных с оккупацией.
Вечер мы заканчивали в ресторане, который, как мне сказали раньше, именовался “Бристоль”, а ныне просто рестораном.
На сцене появился оркестр. И аккордеонист заиграл щемящие польские танго моего детства.
— Послушайте, ребята, а у нас во время войны инвалид из Пинска играл во дворе эти мелодии.
— Из Пинска? — оживились ребята.
— Андрей Когура, он был велосипедный мастер.
— Что-то знакомое, завтра давай поедем к одному нашему ветерану, он собирает материалы по криминаÐ