Однако до полномасштабного конфликта дело так и не дошло. Пекин делает ставку на «мирное воссоединение» за счет вовлечения процветающей экономики острова в «великое возрождение китайской нации», на укрепление позиций партий, признающих неделимость Поднебесной, сохраняет «стратегическое терпение» перед лицом провокаций сепаратистов. Тайбэй делает ставку на повышение своей ценности для США и других передовых экономик, а также на усиление воздействия пропаганды «тайваньской идентичности» и преимуществ «независимости» среди новых поколений.
Вероятность военного решения тайваньской проблемы стала интенсивно обсуждаться в мире еще в начале первого срока правления Дональда Трампа. Стали анализировать сценарии высадки десантов НОАК и даже называть сроки атаки. Одновременно расширились поставки оружия и помощь в налаживании производства собственных вооружений — от подводных лодок до ракет среднего радиуса действия. Вашингтон превратил «тайваньский вопрос» в важную составляющую «холодной войны» против Пекина и продолжил эту политику при Байдене и во время второго срока Трампа.
Среди сценариев конфронтации Пекина и Тайбэя до сих пор отсутствует один, который можно было бы назвать «немыслимым», — атака мятежной провинции на мать-родину. С традиционной точки зрения это выглядит и впрямь почти что ересью. КНР — это ядерная держава с вооруженной по последнему слову военной техники армией численностью в два с лишним миллиона человек, с самым мощным в мире военным флотом, обладающая тремя авианосными ударными группами и современными тяжелыми десантными кораблями. У НОАК сильные позиции в БПЛА, кибертехнике и РЭБ.
У Тайваня менее 170 тысяч штыков и хорошо обученный резерв, десятки эсминцев и несколько обычных подводных лодок, довольно развитые силы ПВО, включающие как американские «Пэтриоты», так и ракеты собственного производства. Появляются сообщения о возобновлении ядерной программы, свернутой под нажимом Вашингтона в период «брака по расчету» с КНР. У Тайбэя сильные программы собственных ПВО и противокорабельных ракет, но официально нет ядерного оружия. По ключевым программам производства вооружений сохраняется зависимость Тайваня от США, в том числе по тяжелым БПЛА. Налажено массовое производство дронов: в 2025 году были заказы на 50 000 военных аппаратов. Планы — до 180 000 единиц в год к 2028 году. Беспилотники тайваньского происхождения даже экспортируются в Польшу и Румынию для дальнейшей поставки на Украину.
Именно дроны и беспилотники способны изменить расклад сил по обе стороны Тайваньского пролива и заставляют задуматься о формате военного противостояния уже в обозримом будущем. На примере военных действий на Украине тайбэйские стратеги убедились в возможности противостоять даже ядерной державе с ее многочисленным населением и войсками, с мощным военно-промышленным комплексом, связав войска противника в обычной войне. Можно за счет недорогих и несложных дронов и крылатых ракет не только держать линию фронта, но нарушать стабильность инфраструктуры в тылу, воздействовать на настроение населения. Опасность «войны дронов» для Китая можно понять с учетом близости к Тайваню важнейших провинций Фуцзянь и Чжэцзян, где сосредоточены самые передовые и ориентированные на мировой рынок отрасли промышленности. Опыт текущих военных действий на Ближнем Востоке и Украине показывает, что ни одна система ПВО не гарантирует абсолютной эффективности.
Сценарии «войны дронов» с учетом украинского опыта стали разрабатываться только в последние месяцы. До этого действовали разработанные с участием американцев стратегии «асимметричного ответа» и «дикобраз». Они основываются на высоком уровне обучения войск и резервистов, на неприемлемо высоких потерях атакующих в ходе форсирования пролива и действий в преимущественно гористой местности, а также поддержке США и их союзников после сдерживания первого удара.
Эти разработки дополнились новыми элементами после применения Китаем «стратегической сдержанности» летом 2022 года — после визита в Тайбэй третьего лица в иерархии власти США, спикера палаты представителей Нэнси Пелоси. Во всем мире ожидали китайской реакции на пересечение ключевой «красной линии» в попытках легитимизировать тайваньский режим. После нескольких дней «сдержанности» Пекин объявил об учениях своих ВМС и ВВС во всех окружающих остров пространствах. Несколько дней фактической блокады показали главную угрозу существования Тайваня, лишенного собственных энергоресурсов и зависящего от вывоза дорогостоящей экспортной продукции — от мощных чипов до массовых гаджетов. В ассортименте американского оружия появились новейшие системы противовоздушной и противокорабельной обороны, а также торпеды — «убийцы авианосцев». Стали конкретизироваться и формы помощи Запада в случае конфликта. Сами американцы продолжают сохранять «стратегическую двусмысленность», официально подтверждая приверженность принципу «одного Китая» и не оглашая сценариев вмешательства в возможную конфронтацию. Зато тихоокеанские союзники все откровеннее оглашают намерения прийти на помощь Тайбэю, как это сделала недавно Япония.
Иностранная поддержка в конфликте стоящих по сторонам узкого пролива «тихоокеанских Давида и Голиафа» способна сыграть ту же роковую роль, что и в провоцировании войны на Украине. Спровоцировав государственный переворот в Киеве в 2014 году и подталкивая своих ставленников на необъявленную войну против русскоязычных регионов, Запад вынудил Москву на упреждающий удар. Без конкретной военной помощи и далеко идущих гарантий провоцирование Москвы вряд ли бы состоялось. Точно так же Запад способен подтолкнуть сепаратистов в Тайбэе на самоубийственные действия в отношении Пекина. С учетом накопленного опыта «войны дронов» на Украине, формой таких провокаций способны стать именно операции с использованием дронов и БПЛА.
Реализация новой стратегии может потребовать времени. Тайвань создаст достаточный арсенал, а Запад способен обеспечить массовые поставки своих аппаратов по завершении вовлечения в конфликт на Украине. Запад нуждается в новых очагах глобального хаоса, и братоубийственный «пинг-понг» дронов через Тайваньский пролив способен сыграть свою роль в сценариях творцов «новой глобальной ненормальности».
