По данным Генпрокуратуры, сегодня в России свыше 90% заключенных страдают социально значимыми заболеваниями, такими, как туберкулез, гепатит или ВИЧ-инфекция.
При этом в 2010 году на медицинское обслуживание заключенных было выделено лишь 24% от необходимого объема средств. Проверка Генпрокуратуры выявила, что во многих медчастях в местах лишения свободы не хватает лекарств, в том числе для лечения туберкулеза. Те лекарства, которые есть в наличии, зачастую хранятся неправильно, в результате препараты портятся и списываются — в Ульяновске, например, легкой рукой было отправлено на помойку 10 тысяч коробок противотуберкулезных лекарств стоимостью более миллиона рублей.
Кроме того, в штатах медчастей повсеместно отсутствуют врачи-инфекционисты, дерматологи, венерологи, кардиологи. Многие медчасти не оснащены современным оборудованием. А оборудования для определения состояния здоровья у заключенных с ВИЧ нет практически нигде: люди могут сидеть по 5—7 лет и ни разу не сдать кровь для анализов. Рекордсменом является Мамадышевская колония-поселение: там ни разу не брали кровь у заключенных с ВИЧ в течение последних 25 лет!
— В зонах сейчас — беда: лечения ВИЧ и туберкулеза нет, медицинской помощи адекватной нет, — говорит Ростислав Ламерт, тот самый, которому писал отец заключенного Сизова. Во Всероссийском объединении людей, живущих с ВИЧ, Ростислав занимается ситуацией в местах лишения свободы. — Смерти были всегда. Но сейчас из каждой колонии выносят по нескольку трупов в месяц.
Конвейер…
Четыре дня лечения
Есть в Оренбургской области город Орск. Если посмотреть на него с высоты ближайшего холма, видно, как город со всех сторон обнимают полосы дыма — серые, черные, желтые. Это дымит не меньше десятка предприятий: переработка меди, никеля, нефти. Самые зловещие дымы скрывают под собой соседний с Орском город Новотроицк. Туберкулезная зона ИК 25/5 находится именно там.
В этой колонии в прошлом году всего за полгода отмучился Володя Самохин. Он вошел туда своими ногами в феврале, рассчитывая через полтора года освободиться. А в сентябре в те же ворота вынесли его худое тело.
…Нехорошо, конечно, вышло — к его родителям мы приехали после девяти вечера, и весь разговор состоялся на ночь глядя. Петр Самохин часто выходил курить в темный двор, мама Галина плакала.
— Вову забрали зимой, — вспоминает мама. — И 15 июля его обследовали, туберкулеза не было. А уже 14 сентября Вову внезапно поместили в “больничку”, и через несколько дней он позвонил в полном ужасе и стал нас просить: “У меня отказывают ноги, заберите меня! Здесь каждый день выносят трупы!”. Но врач говорила, что он лечение получает, а нам надо только принести для него лекарства — эссенциале, витамины, препарат железа. Мы передавали ему еду, лекарства, питье, но однажды нашей дочери позвонил знакомый из колонии и сказал: “Даш, так и так, у твоего брата нет ничего. А санитары даже не подходят судно принести, матрас поменять”…
За неделю до смерти Володи Самохиным разрешили свидание. Родители обрадовались — значит, не все так с сыном плохо. В колонию они приехали втроем, с дочерью Дашей.
— Мы зашли в комнату свиданий, — рассказывает Даша, — и стали ждать Володю. Он молодой, здоровый, спортсмен был. И когда двое мужчин внесли его под руки, у меня началась истерика. Я кричала на всех: “Что вы с ним здесь сделали!”. Вова еле сидел, не мог говорить и глотать, рот был обметан белым налетом из-за плеврита, он только попросил пить. Я кинулась за водой, стала забегать во все кабинеты и везде видела удивленные лица врачей. Один из них пошел за мной: “Что-то случилось?”. Вове померили температуру — 41°. Я кричала: “Для чего вы его нам вывели на свидание?! Матери! Для смеха?”
Володе оставалось жить 7 дней. Врачи видели это. Но отпускать на волю, где его могли бы вылечить (это называется освободить от наказания в связи с болезнью — “актировать”), — не стали.
— Если вы не можете лечить — ну отдали бы нам! — плакала мама Галина, сжимая пакетик документов. — Хоть бы умер дома, а не как собака…
В этом пакетике лежит странная бумага — обстоятельный, детальный отчет руководства УФСИН по Оренбургской области о том, как именно Самохин В.П., 1982 г.р., умирал в ИК 25/5. Он был подготовлен в ответ на просьбу об освобождении в связи с болезнью.
“14 июля 2009 года Самохин прошел очередное рентгенологическое обследование — данных за активный туберкулез не выявлено.
14 сентября был доставлен в медицинскую часть в связи с ухудшением состояния здоровья. В тот же день госпитализирован в стационар медицинской части. После обследования установлен рецидив туберкулеза.
Несмотря на проводимое лечение с 18 по 23 сентября, состояние больного оценивалось как тяжелое за счет прогрессирующей ВИЧ-инфекции.
23 сентября освидетельствован для предоставления в суд на освобождение от отбывания наказания в связи с болезнью.
29 сентября Самохин В.П. скончался”.
Он умер за 15 дней. И речь идет не о безнадежном больном, которого врачи старались спасти, но — увы. Речь идет о человеке, который умирал наиболее мучительным образом под совершенно безмятежными взглядами врачей и администрации. Скорее всего он был плох уже летом, а в больницу его перевели, когда он перестал вставать.
Все знали, что у него туберкулез. Но лечение проводили только “с 18 по 23 сентября”. Четыре дня.
Вместе с телом сына родителям вернули пакет с лекарствами, которые они ему передавали. Все таблетки и ампулы были не распечатанные. Володе ничего не дали.
— Это не исправительная колония, — роняет немногословный отец. — Это лагерь смерти. А о том, что сын умер, нам сообщили сокамерники. А то бы его похоронили без нас…
Мы вышли во двор, попрощались. Петр сказал:
— К Вове на похороны человек триста пришло друзей. Мы с матерью сели, подумали, кредит взяли сто тысяч, чтобы хоть проводить сына по-человечески…
СПРАВКА "МК"
Управление по наркотикам и преступности ООН неоднократно заявляло, что заключенным должны предоставляться такие же медико-профилактические услуги, как и лицам, которые не находятся в местах лишения свободы. Судимость лишает