Куда улетает душа

Как нам реанимировать кадры в медицине?

14.03.2013 в 21:54, просмотров: 25804

Редкий случай: в редакцию написал врач. Да не простой, а детский анестезиолог-реаниматолог, врач высшей категории Владимир КОЧКИН. Кроме того, Владимир Станиславович заведует отделением анестезиологии-реанимации, руководит операционным блоком Российской детской клинической больницы (знаменитой РДКБ). А размышления его посвящены не рутинным внутренним проблемам, а тонкостям и мифам, окружающим одну из самых незаметных в медицине профессий — анестезиолога-реаниматолога.

Куда улетает душа

Нам удалось пообщаться с Владимиром Станиславовичем и прояснить некоторые его позиции. От какого наркоза «сносит крышу»? Что это за «тоннели» и «ангелы», которые видятся пациентам при получении наркоза? Зачем детям клоуны перед операцией и мультики в «палате пробуждения» после нее?

«Во время наркоза человек находится в зоне риска — между жизнью и «нежизнью»

Вряд ли пациенты, решившиеся «ложиться под нож», думают о том, а кто будет давать им наркоз и возвращать (в случае чего) с того света? Их больше волнует, какой хирург будет делать операцию. Что очень огорчает анестезиологов-реаниматологов.

— Мы всегда в тени лечащего врача, — с сожалением констатировал анестезиолог-реаниматолог Владимир Кочкин в своем послании в редакцию. — А ведь ответственность за жизнь во многом лежит именно на нас. Как часто говорят: «Хирург разрезал, сделал свое дело, зашил и ушел». А анестезиолог-реаниматолог все время держит в руках ниточку чьей-то жизни. Но благодарности пациентов не дождешься. Лечащий врач для больного — это Бог, а анестезиолог — всего лишь вспомогательный инструмент.

— Может, мало кто из непосвященных знает, что это за профессия такая — анестезиолог-реаниматолог? — спросила я у Владимира.

— Думаю, долго объяснять не надо: название говорит само за себя. На практике анестезиолог решает две основные задачи: обеспечить необходимый уровень обезболивания и миорелаксации (расслабление скелетных мышц) во время хирургических операций, травматичных и болезненных манипуляций, обеспечить безопасность пациента на операционном столе и контроль процедур, требующих дополнительного анализа состояния пациента (переливание крови, введение контрастных веществ при КТ и пр.). Любая операция — это всегда стресс. Особенно для ребенка. Задача, как видим, сверхважная. Анестезия — это и есть защита жизненно важных функций от операционного стресса. А реанимация — «протезирование» жизненно важных функций. Спасение жизни людей всегда будет востребовано.

— Но не всякий наркоз может подойти пациенту. Не менее важна и доза: если переборщить, то человек может и не проснуться. Разве не так?

— Любой наркоз связан с риском. Одна из больных тем для анестезиологов — интраоперационное пробуждение, когда пациент внезапно просыпается посередине операции. Явление редкое и крайне нежелательное: наркоз действует на пациента лишь частично — и во время операции человек может прийти в сознание и обрести чувствительность. Но мышцы его остаются парализованными, и он не в состоянии ни кричать, ни двигаться, чтобы подать знак хирургу. Кстати, 70% исков в данной области в США связаны именно с этим. В России такой статистики нет. У меня лично был только один случай с 10-летним мальчиком, который рассказал, что во время операции слышал, о чем говорят в операционной. Вот главная задача анестезиолога — так просчитать и продумать наркоз, чтобы пациент проснулся вовремя — не до операции, не в течение ее, а ровно тогда, когда закончены все болевые манипуляции.

фото: Михаил Ковалев

«Я категорически против кетамина»

— Что сегодня используется для отключения сознания человека перед операцией? Есть ли безопасные анестетики?

— Я категорически против кетамина, который льется рекой в нашей стране! В Америке людям, получившим кетаминовый наркоз, не разрешают работать в госучреждениях. А у нас кетамин применяют при абортах и даже при операциях детям. Особенно в регионах. У меня в отделении этот препарат назначается в двух случаях: при экстренных ситуациях, когда пациент находится в шоке, и больным с диагнозом «олигофрения», которым он уже не может навредить. В РДКБ мы отказались от него в 2005 году, в США его не применяют с 1999 года. Все знают об отрицательных свойствах этого препарата, дающего расстройства более чем на полгода. Но что делать врачу, когда у него нет ничего другого под рукой? Поэтому анестезиологи всегда перед операцией берут согласие у родителей и предупреждают о последствиях.

Знаю, что под воздействием наркоза человек находится в зоне риска — между жизнью и «нежизнью». Многие пациенты после операции говорят, что, «засыпая», видели тоннель. Думаете, это — фантазии? Ничуть. И у меня во время операции с применением фторотана (ингаляционного наркоза) было «видение» тоннеля, уходящего в точку. Было мне тогда 6 лет. До сих пор помню. Душа ли это летит или сознание противится своей беспомощности и выстраивает защитные барьеры? Галлюцинации подобного рода — с видением ангелов, с путешествием по потустороннему миру, с переворачиванием тела в пространстве, с полной потерей координации — бывают, кстати, на фоне применения кетамина. Это довольно старый и, увы, распространенный препарат. Кетамин вызывает сильные галлюцинации и синдром страха. Человек после такого наркоза может несколько суток пребывать в прострации.

— Сплошные минусы от этого кетамина. Почему тогда от него не откажутся совсем и не заменят чем-то другим?

— Достоинство кетамина по сравнению, скажем, с препаратами морфинового ряда в том, что гидрохлорид не имитирует никаких жизненно важных компонентов обмена веществ в человеческом организме, полностью выводится почками за несколько часов после приема, а потому не вызывает ни физиологического привыкания, ни «ломок» при прекращении приема. Беда в том, что психологическое привыкание к кетамину куда сильнее многих других пристрастий — даже таких, при которых метаболический абстинентный синдром доставляет тяжелые страдания при отказе от вредной привычки (курение, алкоголь, опиаты). Единственный известный мне способ преодолеть привычку состоит в перемене места жительства — переселении в те страны или города, где препарат невозможно достать. Живя в городе, где кетамин легкодоступен, наркоман практически начисто лишен возможности преодолевать свое пристрастие, какие бы амбулаторные или стационарные лечебные процедуры ни проводились.

— Тогда какой анестетик наиболее безопасен? Не секрет, бывают осложнения после наркоза...

— За время существования анестезиологии как науки было перепробовано много препаратов, некоторые из них вызывали галлюцинации, анафилактический шок. Но при всем этом надо сказать, что количество тяжелых осложнений от наркоза на 30% меньше, чем осложнений от операций. В чем состоит, собственно, анестезия? Первое — защитить психику пациента, выключить сознание. Но даже при отключенном сознании остается поток болевых импульсов, нужно их блокировать. Аналгезия, блокада болевых импульсов, достигается либо применением центральных анальгетиков (морфий, промедол и другие синтетические препараты) либо путем регионарной (местной) анестезии. В понятие «общая анестезия» входит полное выключение сознания.

— Опасен ли наркоз для маленьких детей? И что они вспоминают после наркоза?

— Если грамотный анестезиолог и правильный препарат, это ни в коей мере не может нанести вреда ребенку. Анестезиологи особенно внимательно следят за свободной проходимостью их дыхательных путей. У малышей очень узкие дыхательные пути, и поэтому чаще всего им проводят так называемый эндотрахеальный наркоз, когда вводится трубочка в трахею, через которую они дышат. После анестезии у детей могут возникать нарушения памяти, сознания, у маленьких пациентов возможно нарушение биологического ритма сна и бодрствования. Все зависит от того, какой именно препарат был использован. У нас сейчас максимально широко применяется ингаляционный анестетик. Когнитивные расстройства (мозговых функций — мышления, памяти, речи и др.) после его применения минимальны.

А после операции многие вообще ничего не вспоминают. Кто-то рассказывает о необычном свете — мягком, приятном, который их обволакивает. Кто-то слышит музыку и голоса.

фото: Михаил Ковалев

«Ребенок забывает о предстоящей операции, играя вместе с больничными клоунами»

В руководимом Владимиром Кочкиным отделении анестезиологии-реанимации РДКБ есть и палаты пробуждения, игровая, в которой ребенок забывает о предстоящей операции, играя вместе с больничными клоунами. «Сколько было сломано копий за создание этих палат! — вспоминает Владимир Станиславович. — Спасибо главному врачу РДКБ профессору Николаю Николаевичу Ваганову, который в нарушение имеющихся инструкций пошел на организацию этих структур. Теперь они включены в порядки и законодательно утверждены, но с оговоркой «на усмотрение руководителя учреждения». Наш усмотрел. Спасибо.

— Как ведут себя дети перед операцией?

— Знаете, в нашем отделении дети вообще не плачут. Могут поскулить немного, но чтобы плакать — от боли или от страха — нет! А для чего тогда нужны мы, анестезиологи? Ведь мы же еще выполняем параллельно роль психотерапевтов. Дети очень разные — и груднички, и подростки. Капризные и терпеливые. Невозможно полюбить всех — это было бы неправдой. Но утешить, приласкать, развеселить — это умеют все сотрудники моего отделения. Очень важно, чтобы перед операцией у ребенка были приятные, радостные ощущения. Именно поэтому в предоперационной палате мы им ставим старые добрые мультики, даем смешные плюшевые игрушки. Все это помогает ребенку успокоиться.

После операции дети меняются. Они становятся взрослее, как люди, которые справились с труднейшим делом. Очень важно их похвалить. Дети выздоравливают, уезжают, а потом присылают подарки, свои фотографии, поздравления с праздником. Ведь многие оперируются у нас не по одному разу. Все храню в кабинете… Там у меня настоящий музей. Очень много приезжает детдомовских ребятишек. Они никогда не плачут и всегда идут к врачу с доверием. Для них нет чужих, для них все свои. Это очень благодарные пациенты.

Есть еще одно необходимое условие, которое неукоснительно соблюдается в моем отделении, — ребенок максимально долго, насколько это возможно, должен находиться вместе с родителями. Поэтому родители находятся и в игровой, и в палате премедикации (наркозной комнате), они сопровождают ребенка в операционную, и дети засыпают на руках у родителей и просыпаются у них на руках в палате пробуждения. Ребенок открывает глаза, и кроме родителей видит веселых клоунов. Константин Седов — первый профессиональный больничный клоун — вместе со своими подвижниками пришел к нам давно. То, что делает он для больных ребятишек, не сделает ни один психотерапевт.

«Смотрю на своих коллег и думаю: кто следующий положит заявление на стол?»

— Владимир Станиславович, ваша профессия крайне сложная и ответственная. И, как вы говорите, непрестижная. Наверно, и желающих идти на такую работу немного?

— И те, кто приходит, не выдерживают. В руководимом мною отделении сегодня работает 14 врачей (в начале года было 19); 40 медсестер (полгода назад было 57). Есть дефицит кадров, и очень ощутимый. Каждое утро я собираю врачей, даю им план операций и свои пожелания, кого на какую операцию поставить. Смотрю на них и думаю, кто следующий положит заявление на стол?

— Дело в оплате труда? В оснащении? Или в чем-то другом?

— Технически наше отделение оснащено очень хорошо, регионам такое и не снилось. Располагаем оборудованием, можно сказать, мирового уровня. А уж по качеству оказания медпомощи мало кто с нами сравнится. Проблема в другом — уровень зарплаты детского врача-анестезиолога в среднем по России на две ставки — максимум 25 тысяч рублей. В нашем отделении такой врач получает 40–60 тысяч рублей. Но... Это все равно одна из самых низких зарплат врача-анестезиолога по Москве. Специалисты взрослой анестезиологии получают больше. Вот и уходят мои доктора во взрослые отделения. Регулярно ищу пополнение, ищу по всей России. К нам приходят в основном выпускники лечфаков, а мне-то нужны педиатры! Приходится доучивать, переучивать, очень много времени уходит на стажеров. Сегодня у меня 4 ординатора и 6 интернов.

— Считается, что общий уровень молодых медиков сейчас резко снизился. Как вы думаете, почему?

— Студенты мало читают, даже по специальности. Хотя сегодня выходит масса интересных материалов об исследованиях, открытиях — только читай. Не читают! Как шутят сами анестезиологи, наркоз во многом не наука, а искусство. И, как у всякого искусства, у него есть своя история, которая уходит далеко в глубь веков. Неверно думать, что наши пращуры все резали по живому. На одной из конференций мне передали переходящий приз — осиновое полено, первый «анестетик». Есть такое понятие «рауш-наркоз» (наркоз оглушением). Когда-то перед сложной операцией пациента били киянкой по затылку, и происходило отключение минут на 10–15. В этих же целях использовали корень мандрагоры (обладает психотропным свойством). Потом перешли к более «продвинутым» анестетикам — вытяжкам из листьев коки. Кокаин быстро затуманивал сознание, но вызывал такое же быстрое привыкание. Использовали и яд кураре (индейцы добывали его из коры дерева).

— Хорошими специалистами, как известно, не рождаются...

— В нашей области мало знать анестезиологию. Не менее важно иметь еще и характер. Лично я при первом же знакомстве могу определить, хороший это будет анестезиолог или нет. Чрезмерно самоуверенных, как и неуверенных, сразу отговариваю. В моей практике был случай: врач пришел к нам со «скорой». Но ему настолько были безразличны дети, что я вскоре предложил ему уйти. А еще он не дружил с дисциплиной. Что недопустимо в нашем деле: врач анестезиолог-реаниматолог каждую минуту должен быть готов к неожиданностям. И вообще готов ко всему.

Кстати, профессию Владимира Кочкина, как считает он сам, определил господин случай. «Случай играет большую роль в нашей жизни, — считает он. — Но ведь и случай «выбирает» нас не случайно. У меня был диплом врача-педиатра, а потом поступил в ординатуру, которую проходил на базе Детской больницы имени Н.Ф.Филатова. Руководил там всей анестезиологией-реаниматологией профессор В.А.Михельсон — выдающийся детский анестезиолог-реаниматолог, один из родоначальников отечественной школы детской анестезиологии-реаниматологии. Он и стал моим учителем и крестным отцом в профессии. Вот уже 16 лет руковожу отделением в РДКБ и каждый день провожу анестезии. А волнение при входе в операционную до сих пор осталось. И каждый день говорю своим врачам: «Вы все продумали? Ко всему готовы? Если не знаете, как спасти ребенка, лучше не ходите в операционную!»

...В России сегодня большая проблема с кадрами детских анестезиологов-реаниматологов. По регионам дефицит доходит до 70%. По Москве и Московской области детских анестезиологов-реаниматологов всего-то 240 человек.