По пути на Павелецкий вокзал в кондитерской я купила гостинцы: маковый пирог, зеленый чай, из конфет — выбрала с названием «Ласточка». Наверное, потому, что ласточки — птицы весны.
Дорога показалось долгой: два с половиной часа на электричке, потом автобус и 20 минут пешком. Иду по тихой сельской улочке Серебряно-Прудского района, проваливаясь ногами в мягкий мартовский снег. Отыскиваю глазами нужный номер дома.
Татьяна машет издалека, заранее распахивая калитку. Говорит, что давно ждет, ведет к дому. А я украдкой ее рассматриваю. Первое впечатление — самое точное. Мне кажется, от ее куртки, стянутой чем-то светлым на тонкой талии, от собранных в пучок соломенных волос пахнет горьким дымом и подсолнечным маслом. Огромные провалившиеся глаза, пронзительный долгий взгляд.
В доме — две теплые комнаты. В одной за столом располагаемся мы, в другой лежит мама Татьяны Николаевны.
— Ей получше уже, я ведь думала, что не довезу живой, — говорит Татьяна. — Мы почти четверо суток сюда добирались через Ростовскую область, с остановками. А до этого 10 дней прожили в подполье.
В западне
— В одном подвале мы провели три дня, но его затопило водой: разорвало водопровод. Перебрались в другой, там магазин раньше был. Перекличку сделали — в нем оказалось 167 человек, — рассказывает Татьяна. — В тот день подморозило, в подвале было не выше +3 градусов.
У мамы хронический бронхит, дотронулась — она горячая, температура поднялась. Воздух сырой под землей, а мама двигалась мало. Нужны были антибиотики, но аптеки, магазины разрушены, ничего не работает.
Крупные магазины разграбили нацбаты и украинские военные. Мы образовали действующую группу, в основном из мужчин, которые наладили телефонные контакты с волонтерами, пытались добывать продукты. Самые смелые пробирались, искали места, где ловилась хоть какая-то связь, чтобы сообщить о нашем положении, что у нас нет воды, еды, лекарств.
Волонтеры отвечали, что пока к нам не прорваться, украинские военные в городе блокировали все въезды и выезды. Они стреляли по машинам, помеченным белыми тряпками, знаю случаи, когда машины подрывались по дороге на минах, расставленных «азовцами», — рассказывает Татьяна. — Вспоминаю те дни как жуткий сон в бреду: по утрам разводили возле подъезда костры, грелись. Мужчины из кирпичей и кусков железа сделали подобие плиты. На ней мы кипятили воду, готовили что-то горячее из того, что у кого было.
В первые дни над огнем жарили на палочках хлеб, потом и он закончился. Стояли у костра, говорили вполголоса, слушали звуки, бросались вниз, если бухало где-то рядом.
Однажды один из наших мужчин рискнул пойти через поле в продмаг хоть за какой-то едой. Долго его не было. Уже стемнело, когда он прибежал весь бледный, с трясущимися губами, руками, рассказывал, как по нему очередями стреляли украинские военные и он чудом спасся, потому что прыгнул в большую воронку на земле. Сидел в ней, пока не начало смеркаться. Закоченел от холода.
Он своими глазами видел, как в нескольких кварталах от нас под аркой между домами стояли на позиции украинские танки, тяжелые орудия. Оттуда они и стреляли. Потом эти танки ездили по улицам, стреляли по жилым домам. Зачем?! За что?!
С нами в подвале жила женщина Людмила из поселка Рубежное Луганской области. Она приехала в Мариуполь месяц назад к лежачему после инсульта отцу, чтобы его забрать. Но вывезти не успела. Жила с нами в подвале, а отец так и остался в квартире с выбитыми стеклами в доме соседнего квартала. Людмила даже не могла узнать, жив ли он. Выходить наверх, передвигаться по улице было смертельно опасно. Никакой информации практически не было.
Позже для нее пришла весточка из Рубежного, что там у них ситуация не лучше нашей. В домах на окраине города солдаты украинского нацбата выселяли жителей из своих квартир с 1-го по 3-й этаж, писала она, забирали ценные вещи, продукты. Военные занимали эти квартиры, чтобы следить, стрелять, блокировать дороги из города.
Мы все молили бога и ждали, когда придет помощь. Нам повезло, что на момент начала спецоперации мы с дочкой приехали к маме. Она живет на окраине, возле Виноградного. Быстрее всех помощь пришла к тем, кто жил на окраинах. А наша квартира находится в центре.
Говорят, там сейчас все очень сложно, люди в заложниках у «азовцев», никого не собираются выпускать, про гуманитарные коридоры никто не знает. В городе на улицах, во дворах лежат мертвые люди — это тоже результат работы нацбатов, они регулярно накрывали город «Градами», лупили из минометов. Школы, больницы, детские сады — здесь они приспосабливали свое оружие, технику, хранили боеприпасы.
Похоронить убитых было невозможно, перемещаться по городу — значит рисковать жизнью. Мы оказались в западне, отрезаны от мира. Наш мэр смылся еще в феврале. Он не обеспечил нам эвакуацию, оставил людей без воды, еды, детского питания, лекарств. Нас спасли бойцы ДНР.
Две родины
Татьяна закрыла лицо руками и расплакалась.
— Вы понимаете, у меня ведь две родины: Украина, где я живу, и Россия, где появилась на свет. Я обе их люблю и никогда не смогу сделать выбор, какая мне ближе. Сердце мое и там, и здесь.
Я родилась в Подмосковье. Мне было три года, когда наша семья переехала в Мариуполь — место, откуда родом мой отец. С тех пор и жили на Украине. Но сюда, в Подмосковье, часто ездили навещать родственников.
Этот дом моей родни по линии мамы. Зимой здесь прохладно, но печка и дрова есть, спасают. Нас звали в городскую квартиру. Дочка сейчас там живет, а мы — здесь. Мама не сможет даже на второй этаж подняться, а у родственников квартира аж на пятом этаже. Лифта нет.
В эти выходные привезут продукты, лекарства для мамы, памперсы. Но это временно. Вчера я ее под ручку первый раз на крыльцо вывела. Здесь ведь удобства на улице, я-то добегу, а мама пока нет.
Вода — в колодце: набираю, грею. Готовлю на плите от газового баллона или на печке, когда еще горячая. Привыкла легко. Такие условия — просто королевские после того, что пришлось пережить…
Но вы должны понимать, что все мы, мирные граждане, которых война загнала в подвалы, кто вынужден был уехать из страны, не испытали и сотой доли того ужаса, который ежедневно переживали жители Донецкой и Луганской областей. Я знаю что говорю. Донбасс — родная земля родителей моего мужа. Вы сравните: просидеть в подвале 2–3 недели или существовать «подвальной» жизнью годами. А они так восемь лет жили. По сути, их похоронили заживо.
А вы знаете, что дети Донбасса легко различают по звуку, какой снаряд летит: «Смерч» или «Град». Из какого орудия стреляют в конкретный момент и сколько есть секунд, чтобы от него спрятаться?
Выстрел в спину
— Я уже неделю сплю