Сначала я увидел глаза. Взглянул в эти глаза и провалился напрочь, утонул, нет меня больше. Фильм «Кабаре», вы помните. Или уже нет, ведь так редко у нас его показывают. А почему? Чего боятся? Певичка из кабаре Салли, девушка 26 лет. Необыкновенно легка, чуть порочна, очень сексуальна. Но глаза, эти глаза выдают всё. Они смотрят на вас, смотрят в мир. Они требуют счастья, любви. Ну и глаза, глазища! Дальше нос, который сама ироничная Лайза всегда называла шнобелем. Ну, может, и длинноватый, но это сплошная эротика на самом деле. Потом брови, так хорошо подведенные, губы маковые розовые. И душа, больная, мятущаяся, не знающая покоя. Она так хочет счастья. Не получается. Она искренна всегда в своих отношениях, но… Она влюбляется в этих своих мужчин до изнеможения, до нежности. Только мужчины эти… Да разве это мужчины?! Выходит, для Лайзы, для Салли Боулз, они просто мелки. Значит, недостойны ее? Ну что вы. Как говорила одна прекрасная женщина с лисой из «Семнадцати мгновений весны»: «В любви я Эйнштейн». Вот и Лайза — Эйнштейн, не меньше.
Но время… Времена не выбирают, да, в них живут и умирают. «Кабаре» — время самого зарождения фашизма в Германии, нацизма. На самом деле фильм «Кабаре» режиссера Боба Фосса гениален. Ведь что наша жизнь? Шекспир сказал — театр. Или кабаре, почему бы и нет. Когда вот эта легкость, греховность, любовь, секс накладываются на самую страшную катастрофу ХХ века, где все только начинается. Вот эта песня юных мальчиков с ангельскими лицами, где все заканчивается поднятием руки вверх, зигованием, и все как один встают, так страстно отдаваясь фюреру. Откуда это всё? Неужели из кабаре, но ведь это часть жизни, такая важная, значимая часть. Нет, все зависит от одного человека, от каждого. А если люди не хотят, не умеют, не могут быть каждым, с удовольствием превращаясь в толпу?
Все это и играет Лайза Миннелли, давая нам столько смысла. А как она поет! А танцует! О, это блистательное кабаре. Ее «Мани, мани» с великолепным Джоэлом Греем мне снится до сих пор, одно восхищение, да и только. Или ее «Нью-Йорк, Нью-Йорк», спетый всеми фибрами души, такое объяснение в любви, идущее откуда-то изнутри, от самой сути.
Лайза — актриса синтетическая, она умеет всё. У нас такой была Людмила Гурченко, наверное. Но что сравнивать, у каждой своя судьба. Эти глаза ведь не соврут никогда, не могут соврать. Она пела так, раздирая нам сердце. Нам, зрителям. Таким же был и Фрэнк Синатра, да. А во Франции Шарль Азнавур, ее друг, папочка. А у нас Утёсов, Бернес, Шульженко. Та же Гурченко. Вот поэтому она и русская тоже, безусловно.
Там за шиком-блеском, за этой манкостью люди чувствовали драму, уязвимость, вот такое умное слово. Она не могла это скрыть, не хотела. Именно эта уязвимость давала ей воздух, полет, глубину. Именно эта уязвимость приводила к большой искренней любви и таким тяжелым расставаниям. Официально у Лайзы было четверо мужей, а на самом деле гораздо, гораздо больше. Но драма, уязвимость… У нее так и не было детей, как она ни старалась.
Она, дочь великой Джуди Гарленд и оскароносного Винсента Миннелли, уже была запрограммирована на драму судьбы. Неподражаемая Джуди Гарленд умерла в 47 лет от передозировки наркотиков. Лайза почти что повторила судьбу матери, но выжила, вовремя остановилась и сказала «нет». Сейчас ей 80.
Она многим заплатила за эту свою запрограммированность, жажду жизни во всех ее проявлениях. Она и сейчас шикарна, легка на помине, ничего не боится. Но трепетна до самоуничижения. Ее можно так легко обидеть, уязвить одним неверным взглядом, неточной репликой, вопросом. Она будет это переживать, копаться в себе, что так по-русски, и все равно не найти ответ. Но выкарабкается, выживет, сможет еще раз подняться.
Ей непросто, ей никогда не просто. Она давно уже в инвалидном кресле, не ходит, да. Но не теряет надежду, никогда ее не теряла. Лет 20 назад приезжала в Москву, выступала, и все увидели, поняли: Лайза уже не та. И все равно это Лайза. В инвалидном кресле, ну и пусть, уже не тем голосом она все равно споет «Мани, Мани», «Нью-Йорк», и это будет самоценно. Потому что это Лайза Миннелли, великая, неповторимая и уязвимая, конечно.
ВИШЕНКА НА ТОРТЕ
Ольге Яковлевой, музе Эфроса, исполнилось… Не важно сколько. Важно, что она была и есть. Что она часть истории, такая талантливая, трепетная. Муза Эфроса, любимая, лучшая его актриса.
Она не виновата, так случилось, что Эфрос выбрал ее. И ставил все свои спектакли на нее. Она ему была просто необходима. Он вылепил ее как свою Галатею и любовался каждый раз. Будто она стала для Эфроса той самой вишенкой на торте, на его прекрасных спектаклях. Вишенкой, которая, возможно, становилась в результате больше этого самого торта, когда зрители, буквально весь зал, смотрели только на нее.
Он нашел в ней эту краску, тонкую линию, такую звонкую струну, которая ему была необходима. Без этой струны, без Яковлевой, спектакль не складывался, казался невозможным. Она так играла на этой струне — дзы-ы-нь! — просто до слез. Или до того смеха сквозь слезы. За этой легкостью бытия угадывались такие глубины, пропасти, вот та же уязвимость, как у Лайзы. И это было на самом деле очень по-русски.
Она переходила вслед за странником Эфросом из театра в театр и всегда там становилась благодаря ему первой актрисой. А он, паломник, перекати-поле вовсе не по своей вине, путешествуя по московским сценам, собрал прекрасную команду своих единомышленников, эфросовцев, которые тоже всегда шли за ним, только за ним одним. Но там, в команде, все равно случился бунт на корабле, потому что замечательные большие эфросовские артисты не хотели быть массовкой при Ольге Яковлевой, как они считали. Ошибались, конечно, но куда девать амбиции. Гафт как-то в «Отелло» стал душить Дездемону-Яковлеву на полном серьезе. Вот что значит актерская страсть. Артисты обвиняли Эфроса, учителя, открывшего им истинную театральность, что он смотрит только исключительно на нее. А они, что же, получается, лишь гарнир, приправа при той самой вишенке?
Последним шагом Эфроса был уход на Таганку, где он стал главным вместо уехавшего (как тогда считалось, «с концами») за границу Юрия Любимова. И Ольга Яковлева, конечно, перешла вслед за ним, он ведь позвал ее туда. Они там были совершенно инородным телом, на Таганке. Хотя Эфрос с Яковлевой вновь ставил великолепные спектакли. Да, другие, не в том стиле, духе, и началась война. Эфроса травили, а значит, и пришедших с ним артистов. Закончилось все смертью великого Мастера.
Яковлева ушла из театра, вон из страны, в Париж. Потому что без Эфроса, учителя, творца, она, казалось, просто не могла существовать, жить. Ведь так бывает, когда из театра уходит поводырь, праведник, ведущий, на его любимую артистку ниспадает месть, зависть коллег. Но она смогла, выжила. Потому что сначала Гончаров, а потом Табаков не забыли, пригласили. И Яковлева доказала всем, что на самом деле большая актриса. Да, Эфрос запустил ее, словно комету, в этот театральный космос, но дальше она уже сама-сама-сама. Иначе бы ничего не вышло. Не было бы тех замечательных театральных премий, что Яковлева получала уже после Эфроса. И того признания, без всяких скидок.
Муза Эфроса всем всё доказала. Но жизнь несправедливая штука: разве вообще нужно что-то кому-то доказывать? Оказывается, да, приходится, ничего не попишешь. И Яковлева смогла. Суперзвезда русского театра.
