История с Акуниным

Почему знаменитый писатель никак не может покончить с прошлым

7 февраля 2014 в 18:18, просмотров: 7476

Потому что это вранье, будто История учит нас только тому, что ничему не учит. Уж только это само по себе — важный урок. Но Федор Иванович Тютчев как-то заметил, что русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после него — одно уголовное дело. Уголовные дела полагается расследовать. И вот только что практически одновременно лично Владимир Путин анонсировал создание нового единого канонического учебника истории. А на прилавках книжных магазинов появилась «История Российского государства», том 1, на обложке которой значится автор — Борис Акунин. И из аннотаций узнаешь, что это действительно первая книжка грандиозного проекта, состоящего из десяти полновесных томов собственно российской истории от древности до наших дней и что им будут сопутствовать десять же художественных исторических романов о разных эпохах на протяжении целого миллениума. И не знаешь: только ли это простое совпадение, которые так любит История?..

История с Акуниным
фото: Владимир Чистяков

Кто владеет прошлым — тот владеет будущим. Да и настоящим тоже. Ходить за примерами далеко не надо — после образования пятнадцати национальных государств на месте бывшего СССР каких только версий вроде бы хорошо известного нам со школьной скамьи прошлого мы не наслушались! И все равно нас тянет на старые грабли: уже, например, известно, что в новом учебнике «татаро-монгольское» иго будет переименовано в «ордынское» — ох уж эта политкорректность! Как будто умные люди не смеялись над ее неуклюжестью еще на заре советской власти: «незваный гость лучше татарина…» Оторопь вызывает другое: наиболее горячие и рьяные уже обещают поместить в этом учебнике «научную правду о чеченских войнах, об истории Абхазии и Южной Осетии». Но вот ведь в чем загвоздка: проблема-то действительно существует! В мировой истории, и российской в частности, шагу не ступишь без того, чтобы не споткнуться о факт, имеющий двоякую, троякую, да еще бог знает какую оценку. Охранители требуют воспитания молодежи на славных традициях, их противники считают важным говорить пусть горькую, но правду. Мнений даже не столько, сколько людей, а столько, сколько исторических событий. Ломаются копья, трещат лбы. Ах, История, видите ли, не терпит сослагательного наклонения? Терпит! Кряхтит, старушка, но терпит! До вершин «Краткого курса истории ВКП(б)» сегодня, конечно, еще не дошли, но тенденция, однако, имеется.

И первая реакция на акунинский проект — хочется воскликнуть: «Помилуйте, Григорий Шалвович, на кой ляд вам это надо!? Что за донкихотство такое? Неужто не ясно, что вызываете на себя все мыслимые стрелы? Полугрузин-полуеврей взялся за русскую историю, да еще под псевдонимом, свойственным сочинителю детективов! Уж одного этого достаточно, чтобы захлебнуться в потоках злобы и ненависти!» Но остынешь от первого порыва и задумаешься: а с другой стороны, что ж делать, если никто другой не отваживается? И, кстати, о псевдонимах. Недавно почти под тем же авторством вышла в свет книга, которая заставляет абсолютно по-новому взглянуть на творчество Григория Чхартишвили. Книга эта называется «Аристономия», и она настолько серьезна, настолько глубока именно в осознании русской истории, а заодно и текущей российской действительности, что показалось важным отдельным рассказом о ней сопроводить те ответы, которые Борис Акунин согласился дать на наши вопросы о своей новой работе, и не только.

— Объективная история — уже оксюморон. А уж когда речь заходит об истории России… Уверены ли вы, что сумеете остаться абсолютно беспристрастным? Отделима ли в принципе История от личности и мировоззрения историка? Трудно быть богом.

— Задумался. Не об истории, а о беспристрастности Бога. Вы думаете, Бог (если Он есть) беспристрастен? Почему-то эта мысль расстраивает… Ладно, давайте я лучше про себя. Ну конечно, у меня не получилось быть абсолютно объективным. Но я честно старался. Во-первых, на стадии отбора фактов и версий. Руководствовался не собственными политическими и мировоззренческими симпатиями-антипатиями, а правдоподобностью и консенсусом (в смысле излагал наиболее распространенный среди историков вариант случившегося). Во-вторых, я сдерживал резвость мысли. Вы не найдете в тексте ни одной теории или гипотезы моего собственного сочинения, хотя они по ходу дела и возникали. Я ограничил себя выбором из числа уже существующих идей. Всю «самодеятельность» собрал в самой последней, итоговой главе. Решил, что имею на это право, поскольку читатель к этому моменту уже обладает всей потребной информацией. Думаю, что у меня не очень получилось с объективностью в описании некоторых исторических деятелей. Например, нетрудно заметить, что мне нравится Владимир Мономах и не особенно нравится Владимир Красное Солнышко.

— Вторая часть вашего проекта — тысячелетняя история одного российского рода в художественном изображении. Замысел грандиозен. И опыт у вас есть — поколения Фандориных разбросаны по четырем последним векам. Вы признаетесь, что у вас были «любимчики» даже среди почти былинных князей Древней Руси, а ведь сведения о них скудны и противоречивы. Что же будет, когда дойдет до более близких к нам по времени фигур, традиционно вызывавших споры и противоречивые мнения: Иван Грозный, Петр Великий, Павел I, Николай II, Ленин, Сталин? По поводу каждого из них советская (а потом российская) историография в разные эпохи лепила в общественном сознании разные стереотипы. Убедить уже ангажированного читателя именно в вашей правоте — дело непростое. Не этому ли призван служить параллельный историческому художественный проект?

— У меня нет задачи убеждать кого-либо в своей правоте, тем более что я таковой и не ощущаю. Я просто хочу по возможности складно, доступно и увлекательно пересказать исторические события людям, которые плохо знают историю. И всё. Заинтересовать людей историей, чтобы дальше и глубже уже копали сами. А беллетристическая линия задумана для того, чтобы сделать рассказ о сухих фактах более живым, наполнить его плотью и кровью, любовью и ненавистью. Конечно, в моих исторических повестях все будет пристрастно. Но в то же время и нескрываемо беллетристично. В первой «порции» я действительно показал только деятелей совсем легендарных (вроде Кия, Рюрика, Олега, Аскольда) или очень мало освещенных в хрониках (сына Ярослава Мудрого). В дальнейшем в повестях, наверное, появятся и фигуры вполне исторические. Я многих правителей сильно не люблю. Ивана Калиту, интригана. Елену Глинскую, непорядочную женщину. Ивана Грозного, садиста. Василия Шуйского, оппортуниста. А люблю Александра Невского, Елизавету с Екатериной. И почему-то Алексея Тишайшего, хотя ничего особенно выдающегося он не совершил. Впрочем, пока не знаю, кто из монархов станет жертвой моего беллетристического воображения.

— Ваша История Российского государства читается почти как приключенческий роман. Видно, что каждое слово написано именно вами, с присущим вам стилем, она очень личная, очень акунинская. Но какими источниками вы пользуетесь, между кем и кем ищете консенсус?

— Я прочитал практически все, что есть по данному периоду русской истории — за исключением совсем уж узких, специальных исследований. Решил, что новейшими открытиями исторической науки делиться с читательской аудиторией не буду. Пусть эти гипотезы и предположения сначала выдержат испытание временем. Моя задача проще: изложить то, что устоялось. С поправкой на мое — насколько могу объективное и честное — представление о правдоподобии и здравом смысле. Только в этом отборе, да еще интонации и есть что-то авторское.

Из классических авторов мне симпатичнее всех Ключевский. Очень хорош Георгий Вернадский, хотя увлекается, и некоторые его выводы кажутся мне неубедительными. Очень нравится взвешенный Сергей Платонов. Бодрит и провоцирует работу мысли Гумилев, иногда, на мой взгляд, очень смешной, но неизменно интересный. А возвышенно-кудреватого Карамзина сплошное наслаждение цитировать. «Сей Князь хотел славиться деятельностию ума и твердостию души, а не мягкосердечием», — пишет он про жестокого правителя. Не прелесть ли?

— Раз уж вы упомянули Гумилева. Пожалуй, его труды больше относятся к историософии, или философии истории. По Гумилеву, русский этнос находится сейчас на подъеме. Вы взялись за описание тысячелетнего периода русской истории — достаточно, чтобы проверить на нем любые историософские теории. Есть ли у вас собственная историософская точка зрения на историю России?

— Может быть, появится к тому времени, когда я доберусь до ХХ века. В этом случае обязательно напишу что-нибудь вдогонку к моей «Истории Российского государства». Может быть, большую статью в виде послесловия? Пока же мне просто очень интересно читать самому, пропускать через себя информацию и превращать ее в собственный текст. Для того чтобы избежать ляпов, от которых дилетанту уберечься невозможно, мою рукопись придирчиво вычитали лучшие специалисты по данному периоду. Я в этом смысле вполне смиренен, доверяюсь профессионалам. И, кажется, не напрасно. Пока никто из серьезных историков на существенные ошибки в моем первом томе не указал. Критики-то много, и весьма жесткой, но она идет или от националистов, или от историков-любителей, а всё это публика, хоть и страстная, но малокомпетентная.

— Вы называете свои художественные произведения беллетристикой. В наше время этим словом обозначают «легкую» литературу, предназначенную для широких читательских масс, тем самым противопоставляя ее «серьезной» прозе. Но если еще можно согласиться с таким определением относительно акунинских детективов, то есть у вас книги, несущие кроме задачи поразвлечь читателя гораздо большую интеллектуальную нагрузку. Например, роман «Аристономия». Можно ли рассчитывать найти в художественных сочинениях, сопровождающих вашу историю России, попытки осмыслить ту или иную эпоху или отыскать корни будущих явлений русской жизни, русского характера?

— Брусникин и Борисова — конечно, беллетристика. «Аристономия» уже нет. Но вообще-то я очень хорошо отношусь к «легкой» литературе — лучше, чем к «тяжелой». Речь ведь идет не о легкости идей или чувств, а всего лишь о легкости повествования. При этом писатель может писать о чем-то трагическом или проникать в философские глубины — просто он делает это, не прибегая к литературному экспериментаторству. «Белая гвардия» или «Мастер и Маргарита», да хоть бы и «Жизнь и судьба», «Тихий Дон» по моей классификации — беллетристика. А вот «Красное колесо» уже нет, поскольку автор экспериментирует, создает новый тип литературы. Моя историческая беллетристика проекта «История Российского государства» будет легкой для чтения, но мне она интересна именно осмыслением эпох, которые меняются, и человеческой природы, которая остается неизменной.

— Ваши грандиозные «исторические» планы рассчитаны, надо полагать, не на один год. Не пострадают ли при этом другие проекты? Особенно популярный и долгоиграющий Фандорин? Ваш последний роман о нем неискушенного читателя разочаровывает концовкой. В истории литературы вы не первый автор, который пытается убить популярного у публики героя, взять хотя бы «смерть» Шерлока Холмса от рук Мориарти у Конан Дойля. Можно ли ожидать продолжения фандоринского сериала?

— Фандоринский проект состоит из 16 книг. Вышли четырнадцать, остались две. Все идет по плану. Следующая после «Черного города» должна появиться в 2015 году. Но ничего нового о судьбе Фандорина читатели оттуда не узнают. Это будут сюжеты из самого начала столетия: «Приключения Эраста Фандорина в ХХ веке. Часть первая».

— В 2011 году вы писали: «Неизбежно возникнет ситуация, когда низы больше не хотят, верхи вконец разложились, а деньги кончились. В стране начнется буза». Так сейчас происходит в братской Украине. Похоже, и у нас дело идет к тому же. Кроме умения останавливать часы способностей к предвидению за собой не замечали?

— Замечал. И неоднократно промахивался. Я ведь не политический аналитик. Например, нынешняя внезапная смена курса с репрессий и запугиваний на примирение и диалог стала для меня неожиданностью. За последние полтора года я пришел к убеждению, что режим неоперабелен, нереформируем, неадекватен и страна постепенно катится к революции. Что ж, почаще бы так ошибаться.

— Вы действительно считаете, что это не тактический ход, обусловленный сиюминутными интересами, а реальная смена курса «на примирение и диалог»? И что без методов типа Ли Куан Ю у нас что-то может перемениться?

— Единственный некатастрофический путь для нашей страны — диалог и компромисс, а не усугубление общественной конфронтации. Иначе при любом потрясении — экономическом или политическом — произойдет взрыв с насильственной сменой власти и хаосом. Не сейчас, так через несколько лет. И все это время я не уставал поражаться слепоте нашего правящего режима, который этого не видит. Но, разумеется, я совершенно не уверен, что это смена курса. Может быть, просто тактический ход перед Олимпиадой, а потом эта дурь с «закручиванием гаек» опять возобновится.

— Вернемся к литературе и истории. Вы любите литературные мистификации — одни псевдонимы чего стоят! Из А.Брусникина легко складывается Б.Акунин, только две буквы остаются лишними — «р» и «с». Шифруете некоторые слова путем смены раскладок на клавиатуре. Вы меняете жанры, экспериментируете, будто кому-то доказываете: а вот еще и так могу! Все это и многое другое что-то значит для вас лично или таким образом вы просто развлекаетесь? Вообще ваше творчество для вас — больше труд или интересная игра?

— Точности ради: в псевдониме А.О.Брусникин — так значится в выходных данных — ничего лишнего нет. Это точная анаграмма «Борис Акунин». Что же до моего писательства, то трудом я считать его не могу. Труд — это что-то тяжелое, от чего нужно отдыхать. Мне от моего дела отдыхать не нужно. Неудивительно, что про меня ходят слухи, будто я использую безымянных литературных батраков — очень уж много я пишу. Но штука в том, что это мой способ существования. Если бы я не писал, я бы не знал, чем занять день. Для отдыха я просто пишу как-то по-другому, вот и все. Меняю жанры и стили, придумываю нечто совсем новое — например, текст, который может существовать только в электронном виде. Веду блог, наконец. Если я не дома, у меня в кармане всегда маленькая книжечка, и я туда записываю, записываю... Это, безусловно, тяжелое профессиональное заболевание. Но лечиться от него не хочется.

— И напоследок позвольте личный вопрос. Для большинства окружающих ваша «болезнь» проявилась лет пятнадцать назад. А что было с Григорием Чхартишвили до Бориса Акунина? Ваша нынешняя работоспособность поражает. Сколько часов в сутки вы работаете, сколько спите? Остается ли время на общение с друзьями? Что для вас, кроме перемены занятий, является отдыхом: путешествия, какое-то хобби, что-нибудь еще?

— В молодости, лет до двадцати семи, я был лентяем и разгильдяем. Все время развлекался и при этом все время скучал. Потом обзавелся семьей, и пришлось научиться зарабатывать. Сначала я работал просто ради заработка. Потом понял, что это скучно и непродуктивно. Нужно определить, к чему у тебя способности и чем тебе нравится заниматься, превратить именно это в профессию, а дальше жить и радоваться. Больше десяти лет у меня ушло на поиски методом «тепло — холодно». Сначала нужно было уяснить, что ты такое, в чем твоя химическая формула. Постепенно я ее вывел: любовь ко всякого рода играм; навыки литературного ремесла; любопытство к новому; пристрастие к большим проектам. Только в сорок лет я наконец понял, как эти данные использовать с максимальным КПД. С тех пор работа для меня превратилась в отдых, а отдых в работу. С одной стороны, собственно сидение за столом у меня занимает немного времени. Два-три часа в день. С другой — я все время думаю о книге, которую пишу. Даже во сне.

Особенных хобби у меня нет. Люблю выпивать с умными и остроумными людьми, люблю ехать на машине по длинной и красивой дороге, люблю сражаться в компьютерные игры. Общественной деятельностью заниматься не люблю, а выступать на митингах просто ненавижу. Но когда чувствую, что иначе поступить нельзя, приходится. У меня мечта: чтобы у нас в стране закончился мрачный период, чтобы власти начали вести себя более или менее прилично, и тогда я перестану интересоваться политикой, а целиком сконцентрируюсь на занятиях, которые мне нравятся.



Партнеры