Юбилей

Игорю Шкляревскому — 70 лет!..

24 июня 2008 в 15:56, просмотров: 859

Но это только паспортные данные, не имеющие отношения к поэту, сохранившему легкость походки и юность души…

* * *

Монахиня Касиния — из русского монастыря в Болгарии — переписывала его стихи и раздавала прихожанам.

“…Ну вот. А я, старая монахиня, и за дивные стихи приняла вас в свое сердце и с любовью всегда молюсь за вас…”

* * *

Дай мне все! Я не стану богаче.

Все возьми! Я не стану бедней.

“Ему довольно роли инструмента в небесных руках…

Так вот что значит — дар Божий! Как принято даром, так даром и отдано…

Теперь я берегу эту книгу, как нечаянный пушкинский привет, как общую тайну, и благодарю милое Михайловское за неустанность творимых им чудес”.

Валентин Курбатов — о книге Игоря

Шкляревского “Прощание с поэзией”.

* * * 

Его поэтический перевод “Слова о полку Игореве” признан лучшим переводом двадцатого века.

* * *

“Помните, Вы — настоящий поэт, Вы не стихотворец. Поэзия — это нечто более высокое… Вы нужны русской культуре, поэтому заботьтесь о своей сохранности, как о национальном достоянии.

Любящий Вас и Вашу поэзию

Д.Лихачев”.
* * *

На Припяти есть “Парк поэта Игоря Шкляревского”. 

Свой гонорар за Государственную премию он превратил в березы, ивы, тополя…

И на Десне — его зеленый лес!

* * *

На презентации не ходит и с читателями не встречается, разве только случайно.

Пришел однажды гость из Мосэнерго — отключить за неуплату электричество, возится возле счетчика и спрашивает:

— А к поэту Игорю Шкляревскому вы отношение имеете?

— Кажется, это я…

— Какие же стихи вы пишете!..

Прочитал на память “Жалобу счастья” и ушел… Оставил свет в доме и в душе.

* * *

— Здесь лишь Шкляревский

        не был нервный,

поэт России самый первый.

С приветственной улыбкой сказал Евгений Евтушенко, но просто так мы ничего

не произносим.

 

Игорь ШКЛЯРЕВСКИЙ

* * *

Было все впереди!

Все мои невозможные дали.

Моросили дожди.

И колеса за лесом стучали.

 

В слуховое окно чердака

заплывала береза,

и звучал из ДК

упоительный вальс Берлиоза.

 

ПОЭТ

Они принесли вам

        плоды и колосья,

а я ничего не принес!

А я только листья

        принес золотые,

холодное пламя берез.

 

* * *

Дай мне все! Я не стану богаче.

Все возьми! Я не стану бедней.

Над болотами чибис заплачет,

ночью станет песок холодней.

Скоро ивы наклонит ненастье,

я зароюсь под стог с головой.

И озноб есть в запасе у счастья,

и во мраке летающий вой…


* * *

Затоплены вербы, луга, перелески…

Вот Игорь Шкляревский

        еще молодой, —

считает ворон,

       а Валерий Раевский

стоит, перевернутый вниз головой.

Раевский, Шкляревский…

        А где же Елена?

Вот здесь вечерами стояла, звала.

Какая немыслимая измена! —

Елена с моих фотографий ушла…

* * *

Земляника сомлела от зноя,

оставляет на пальцах следы.

Изнывают поля и сады

и не движется время земное.

Окуная лицо в облака,

долго пьем холодок родника,

отползая с улыбкой смиренной

в неподвижную теплую тень,

долго тянется день

    в этой жизни мгновенной…


* * *

Я сегодня проснусь без стыда,

а в окне — золотые осины,

блеск и холод летящей стремнины,

и курлычет за камнем вода,

словно

    клин

        журавлиный…


* * *

Хвалят — стыдно,

        не хвалят — обидно.

Я живу одиноко, светло.

Летом — жарко,

        а осенью жалко,

что веселое лето прошло.


* * *

Не печалься, Вадим!

Мы с тобой не умрем навсегда,

потому что бессмертна вода.

 

Мы вернемся в нее…

Ну а все остальное старье

мы запрячем в песке,

как одежду во время купаний.

 

Не любитель компаний,

я тебя подожду на реке.


* * *

Ослабели глаза… Вижу только далеко.

Потекли голоса… Слышу только высокое.


* * *

Г.Алференко

Есть удивительный талант,

не презирая вечной прозы,

соединять лучи людей

с необычайностью идей

и яблоки срывать… с березы!


* * *

У Бога дней много,

но Бог не продает.

Хотя бы вечер лишний

с корявой голой вишней

и рябью на воде

я не куплю — нигде!

А остальное, если честно,

иметь уже не интересно…

 

ВЕСЕЛОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Какие были адвокаты!

Когда фламандские закаты

сверкали в золотых пенсне,

Варфоломей де Шассоне

в Тироле защищал мышей

и доказал — не виноваты.

 

Он защищал мышей, жуков,

зеленых гусениц, лягушек,

четвероногих побирушек,

собак бездомных и щенков…

 

— Щенков? — и слезы умиленья

упали на стихотворенье,

но ваша жалость, господа,

такая искренняя лгунья,

 

ведь человечество молчит

о том, что ветчина мычит

и кукарекает глазунья…

 

ОБЛАКА

Что ты видишь, поэт,

караван облаков провожая?

Мать счастливую, отблески рая?

— Там их нет.

 

Свищет ветер, как школьный товарищ

из веселого дня.

Ты далеких друзей вспоминаешь?

— Их нет у меня.

 

Ты, безумец, мечтаешь о славе

и жениться задумал на ней,

как старик на смазливой шалаве?

— Мне пустыня родней!

 

Пред тобою любые земные желанья,

что ж ты любишь, поэт?

— Я люблю облака!

Ненадежные их очертанья,

оболочки дыханья…

У них даже имени нет.


* * *

Я все еще живу, храня

звучанье чистой русской речи

И на прощанье у меня

назначены с грядущим встречи.

 

Там баркалабовские грозы

прошли, и мокрые стрекозы

блестят у брата на спине,

 

там детство ловит в быстрине

форель прохладно-золотую,

и ласточкой в моем окне

там счастье ставит запятую.

 

ПРЕОДОЛЕНИЕ ВРЕМЕНИ

* * *

Мой младший брат меня сильнее,

мой младший брат меня умнее,

мой младший брат меня добрее,

решительнее и храбрее!

 

Меня он в драке подомнет,

на свадьбе ночью перепьет,

и на реке меня обловит,

и первый душу мне откроет.

 

На сто моих боровиков

сто пятьдесят в его корзине.

Сто пятьдесят моих шагов

покроет сотнею в долине.

Ну и чему, чему ж я рад,

честолюбивый и ранимый?

Но ведь приехал брат любимый,

непобедимый младший брат.

 

АННА ВАЛЕРИЯ

И увидел он Анну Валерию

в темной раме окна.

Если свет переходит в материю, —

вот она…

 

Ее волосы, в небе шумящие,

словно тысячи птиц,

оглушали разлукой щемящею

выше гор и границ.

 

И несло их дорогой канатною,

и над морем огней

он прощался всю ночь с итальянкою

руставелевских дней.

 

Не погашено бешеной вьюгою

где-то в поле окно.

Так сияло им перед разлукою

утешенье одно.

 

И сказал он ей: “Анна Валерия,

веке в двадцать втором,

если в свет переходит материя,

мы друг друга найдем”.


* * *

Пока в столовке жадно ест собачник,

к его фургону, развевая мрак,

в рубахе белой подкрадется мальчик,

сорвет засов! И выпустит собак.

 

Они рванутся в темноту на волю!

Пьянея, с ног спасителя собьют.

Вот, кувыркаясь, по ночному полю

они уже бегут, бегут, бегут.

 

Река блеснула. Им не надо брода.

Они плывут, и где-то за рекой

соединяет радостно свобода

крик человека и собачий вой.

 

Их колет рожь! Их радуют проклятья!

Под каждым стогом есть для них приют,

но и во сне, обнявшись, словно братья,

они бегут, бегут, бегут, бегут…


* * *

Мелькнули в книге белые страницы,

и не пеняй на типографский брак.

С четырнадцатой —

        улетели птицы,

с шестнадцатой —

        ручей удрал в овраг!

 

И лес в леса ушел из этой книги —

опять стоит на берегу Днепра,

и две строки о спелой землянике

лежат на дне  прохладного ведра.


* * *

Майский вечер. Открытая книга.

В старой лампе шуршит мотылек.

Льется тихая музыка Грига,

из Вселенной сквозит холодок.

 

Впереди — мимолетное лето,

полустанки, грибные дожди,

окна, полные теплого света,

все, что было, — еще впереди…



Партнеры