Все очень хорошо -только один вопрос нужен ли квот для Москвички на операцию сердца и шунтирования???????? или это делают по направлению
Россиян надо лечить всем сердцем
Московский Комсомолец № 25253 от 15 января 2010 г.
Ренат Акчурин рассказал “МК” о новейших “гибридных технологиях” в кардиохирургии 
“Я не трепещу, когда беру сердце пациента в руки”
— Ренат Сулейманович, вы каждый день в буквальном смысле держите в руках чье-то сердце, а значит, без преувеличения, чью-то жизнь. Можно ли привыкнуть к риску или каждый раз, как в первый? — Я не трепещу, когда беру сердце пациента в свои руки, так как для меня это объект повседневной деятельности. На сердце смотрю как врач: какова его сократительная функция, другие параметры, выявленные с помощью исследований, в том числе — точнейшей компьютерной томографии; насколько сердце увеличено, где и какие на нем рубцы... А эмоции возникают, когда сердце останавливается и надо спешить, срочно его массировать, быстро подключать к аппарату искусственного кровообращения. Вообще, мы больше делаем плановых операций, когда все можно предусмотреть. А волновался я в первой сотне случаев… — И сколько на вашем личном счету спасенных жизней? Все же четверть века оперируете на открытом сердце... — Выполнил около 8 тысяч операций, и практически все — на открытом сердце. Очень часто приходится оперировать одновременно и на сердце, и на сонной артерии, когда там и там есть критические поражения, которые вызывают нарушение кровообращения головного мозга и сердца. — Слово “шунтирование” в России люди запомнили после вашей операции на сердце Ельцина. Считаете ли вы, что шунтирование (операция достаточно травматичная — разрезается грудная клетка) — вчерашний день? На Западе вроде к нему уже редко прибегают, чаще делают стентирование. — Действительно, техническая вооруженность хирургов, в том числе и наших, выросла, поэтому больше стали выполнять малоинвазивных операций — с небольшими разрезами и применением стентов. Но коронарное шунтирование остается методом выбора, предпочтительным при множественном поражении артерий. В этом случае множественное стентирование менее эффективно, так как инородные тела — стенты, вставляемые в сосуды, организм нередко отторгает. Он реагирует на них утолщением стенок сосудов и повторным их сужением. Сосуды вновь закрываются, к сожалению, чаще, чем нам хотелось бы. Поэтому коронарное шунтирование пока остается золотым стандартом в кардиохирургии, что подтверждено мировой статистикой: и выживаемость выше, и отдаленные результаты лучше. “Плюс сочетанные операции...”
— Как известно, число сердечно-сосудистых заболеваний в последние годы резко выросло. Появились ли в России и в мире какие-то новые технологии для щадящего лечения сердца? — Я бы назвал “гибридные технологии”, которые позволяют выбрать оптимальный доступ к сердцу и оптимальное лечение пациента. Речь о сочетанных операциях, например по поводу тяжелой ишемической болезни и рака трахеи (либо рака пищевода). И та и другая операции в отдельности не могут быть выполнены из-за возможных осложнений. Сегодня вместе с онкологами разработаны комбинированные операции, которые дают хороший эффект. Я считаю, за “гибридными” операциями будущее. Сейчас много делаем сочетанных операций, когда одновременно надо менять клапанный аппарат сердца и выполнять шунтирование. Или одновременно делать операции при клинической ишемии нижних конечностей и операции на сердце; при ишемии мозга и операции на сердце. Для решения одного и того же вопроса приглашаем различных специалистов. Например, при нарушении ритма сердца — физиологов и кардиологов. Одновременно восстанавливаем ритм сердца и выполняем шунтирование. Или восстанавливаем ритм сердца и делаем замену митрального клапана — это достаточно новая во всем мире операция. А при большой аневризме в животе мы не разрезаем человека пополам, а через бедро заходим в живот и под контролем рентгеновского аппарата осматриваем всю аорту и вставляем в нее протез. Преимущества? Всего один небольшой разрез, и больной избегает огромной операционной травмы, быстро восстанавливается. Хотя сам протез — дорогое удовольствие. В феврале планируем провести конференцию по пластике аортального клапана. И в режиме реального времени выполнить 5—6 таких операций. Можно, конечно, открыть сердце, вынуть клапан и заменить его. Но есть масса больных, у кого, например, сахарный диабет либо избыточный вес, возраст старше 80 лет, гипертония — как говорится, “весь букет моей бабушки”. Для таких людей замена аортального клапана — смертельный риск. Что мы делаем? Открываем маленький участок сердца и через верхушечку сердца с помощью специального прибора раскрываем суженный природный аортальный клапан и вместо него вставляем искусственный. Я бы назвал это суперсегодняшней технологией! Таких операций в мире сделано не больше тысячи. А в Америке они пока даже не разрешены, только в Европе. В России первым такую операцию сделал Лео Антонович Бокерия буквально несколько месяцев назад. Но операции эти дорогостоящие, и многим людям, особенно пожилым, не по карману. Поэтому правительство страны должно не только повышать пенсии (они все равно остаются слишком маленькими), а по-настоящему думать о здоровье пожилых людей, которые отдали свою жизнь государству и, кроме пенсии, ничего не имеют. У них нет возможности получить достаточное страхование своей жизни. Таким людям нужна помощь государства или спонсоров. Нашему центру помог один банк — приобрел 5 протезов аортального клапана, их мы и будем имплантировать в феврале. “Высокотехнологичные операции с аортальными клапанами пора включать в квоты”
— В России такие операции еще не делали? — В России — нет. Мы выезжали командой — 5 специалистов — во Францию, где учились их выполнять. Теперь к себе хотим пригласить зарубежных профессоров, чтобы вместе с ними сделать пять показательных для наших врачей операций. Но вопрос ведь не только в том, чтобы показать российским хирургам, как это делается. А в применении в России технологий для лечения самой обиженной сегодня части населения — пенсионеров, исчерпавших свой физический ресурс и имеющих множество сопутствующих заболеваний. Дело в том, что обычные операции, когда открывается сердце и устанавливается клапан, возможны в молодом возрасте (и они обходятся в 5—6 раз дешевле), но пожилые люди ее просто не выдержат. Если мы хотим продлить жизнь нашим уважаемым пенсионерам, то высокотехнологичные операции с аортальными клапанами надо включать в квоты. Один такой клапан стоит около 30 тысяч евро. В принципе, для государства не такая большая сумма. Смогли же квотировать дефибрилляторы, спасающие от внезапной гибели больных со смертельным нарушением ритма. Мы их имплантируем по квоте Минздравсоцразвития РФ. И на операции с аортальными клапанами нужна квота, хотя бы на сотню штук, чтобы показать, что овчинка стоит выделки. Раньше как это делалось? От левой лопатки и до паха делали разрез и ставили протез. Но это настолько травматичная операция, что человек приходит в себя в течение 2—3 месяцев. А при использовании новой технологии человек встает на ноги на второй день, а на третий уходит домой, что я и наблюдал в клинике во Франции. — Редкий случай, но вы ратуете за тех, кого сегодня называют “отработанным материалом”, кто уже на пенсии. Чтобы жить дальше, получать достойное лечение, у них действительно нет денег… — Я считаю, нашему государству надо подумать о том, чтобы у молодых были примеры долгожительства, чтобы было кому заботиться о подрастающем поколении. В конце концов, отношение к старикам — вопрос этики. В нашем центре уже создано терапевтическое отделение на 60 коек, где лечатся пожилые. Такого рода операции для них, во-первых, реальны, во-вторых, существенно продлевают им жизнь. — Ренат Сулейманович, сегодня слово “инфаркт” произносится едва ли не чаще, чем “любовь”. Что послужило первопричиной? Сумасшедший ритм жизни, загруженность, стрессы? — Безусловно, и это первое, — ритм жизни. Второе — о “сердечных болезнях” в последние годы в России стали всерьез говорить. Третье — после операции на сердце Ельцина обратили внимание на кардиопроблемы и заговорили об их причинах. Стали считать, сколько молодых людей не курит, занимается своим здоровьем, спортом. И слава богу! Раньше вообще об этом никто не говорил, хотя умирали от инфаркта даже чаще. И еще: когда умирает человек старше 70—80 лет, в нашем обществе воспринимается это как норма. Ну умер и умер. Пожил… Как правило, даже вскрытие не делается, никто не допытывается до причины смерти. — Неужели исчезли очереди в ваш кардиоцентр и лично к вам? — Очереди не исчезли и не исчезнут, потому что к нам, как и в бакулевский кардиоцентр, везут самых тяжелых больных. Фактически мы являемся арбитрами в этой области. — Вы упомянули об электрокардиостимуляторах, которые спасают людей со смертельным нарушением ритма сердца. Но в нашей стране ими обеспечен лишь каждый пятый из нуждающихся. А остальные должны умирать? Неужели электрокардиостимуляторы настолько дорого стоят, что государство не может закупить их в достаточном количестве? — Дело не в дороговизне, просто такие операции делают только в кардиохирургических центрах. Мое мнение: нужно прицельно “разводить” таких специалистов, чтобы их было достаточно по всей стране. Чтобы сами кардиологи умели делать эти операции. В принципе, установка кардиостимулятора — несложная процедура, требующая больше терапевтических знаний, чем хирургических. Во всем мире это делают специалисты, к кому попадает больной, хирурги этим не занимаются. — Выходит, подготовить таких специалистов реально, стоит недорого и не требует много времени? — Но сама операция тоже ответственная, потому что требует высокой точности исполнения, хотя и менее травматичная. — И за чем или за кем дело, на ваш взгляд? — За центрами, где этих специалистов можно подготовить. За средствами, которые надо выделять, чтобы искусственные водители ритма можно было применять повсеместно. И в выборе таких стандартов лечения, чтобы пациенты получали одинаковую помощь — что в Перми, что в Чите, что в Москве. — Если очереди в центральные кардиоклиники, в том числе и в вашу, не иссякают, значит, есть больные, которые могут этой помощи и не дождаться? Такие случаи бывают? — Думаю, что да. И не только в России, но и в более развитых странах. Даже в благополучной Америке, как мы теперь знаем, десятки миллионов жителей вообще не имеют медицинской страховки. “Деньги государством выделяются, но их недостаточно, чтобы оздоровить нацию”
— Ренат Сулейманович, хотелось бы прояснить ситуацию с дефибрилляторами, с помощью которых врачи спасают больных от внезапной смерти при остановке сердца. Их тоже пока могут получить лишь 2—3% нуждающихся. В чем тут дело? Опять не хватает денег? — Дефибриллятор стоит 18 тысяч долларов. Но пора привыкнуть к тому, что здоровье и наша жизнь стоят дороже. Пора от теоретической пропаганды: “Самое дорогое у человека — это жизнь” — переходить к практике. Дорогие на первый взгляд дефибрилляторы и в нашем центре периодически есть — государство их закупает. Но их недостаточно. — А когда их нет? Вместо ответа Ренат Сулейманович позвонил ординатору, тот по телефону, не зная, что дает интервью газете, сказал напрямую, что этих спасительных современных “эндопротезов и имплантируемых аортальных клапанов мало, потому что государство отпускает мало средств”. “Действительно, сегодня государство деньги выделяет, — подтвердил Ренат Сулейманович. — Но их недостаточно, чтобы оздоровить нацию”. — Значит, и ваш центр финансируется в урезанном объеме? — У нас не хватает дефибрилляторов, мы вынуждены собирать средства на имплантацию клапанов. Но ситуация поправима. Чтобы иметь достаточное финансирование для получения тех же дефибрилляторов, нужно иметь список нуждающихся в них больных. Таких списков у нас нет. Чтобы они были, нужны специалисты на местах, которые бы отбирали этих больных и направляли к нам. Сегодня был на заседании одного ученого совета, где специалист из Обнинского радиологического института с болью говорил об эффективной методике лечения рака щитовидной железы, даже с метастазами, йодом. И огромному количеству больных можно продлить жизнь на десятки лет. Надо всего лишь 20 млн. рублей, чтобы реконструировать операционную. Но просьба об этом, отправленная в адрес Минздравсоцразвития РФ, была переброшена в Российскую академию медицинских наук (по принадлежности). А РАМН скорее всего не имеет таких средств, чтобы профинансировать эффективную методику. — А вы-то сами, Ренат Сулейманович, когда-нибудь воспользовались своим именем, что-нибудь просили для своего центра? — Просил. И средства просил, и аппаратуру. И нам давали. — Можете сказать, кто оказался щедрее всех? — Черномырдин. Именно он помог реконструировать завод, построенный еще в советские времена на территории нашего центра. И приспособить его для производства современных очень ценных лекарств для растворения тромбов, образующихся в сосудах и закрывающих просвет артерий. Ими теперь обеспечиваются клиники по всей России. — Вас пытались переманить за границу? — Меня приглашал остаться работать кардиохирург Дебейко задолго до операции на сердце Ельцина. Еще в то время, когда я с 1984 по 1986 годы несколько раз выезжал к нему учиться. — Что стало с грандиозной программой “Медицина высоких технологий”, которую вы лично разработали еще лет десять назад? “МК” рассказывал о ней. — Часть идей по высокотехнологичной медицине сегодня уже внедряется. — В вашей приемной на окне стоит фотография типа “Охотники на привале”, где сидят четверо крепких молодцев, в их числе и вы, а у ног — огромная черная туша дикого кабана. Вы до сих пор заядлый охотник? — Чем старше становлюсь, тем реже езжу на охоту. Но случается. Бывал даже на Камчатке — там хорошее охотничье хозяйство. “Навьюченный каждый день идешь, а пустыня бесконечная…”
— Ренат Сулейманович, доводить себя до сердечной катастрофы россияне большие мастера. Можно ли, на ваш взгляд, предотвратить эти страшные инсульты, инфаркты? И если да, то как? — Все давно известно и достаточно банально: движение, отсутствие вредных привычек, правильное питание. А в целом — надо находить время для себя родного. — У вас получается? — У меня проклятая работа — я же врач... — Да, вам не позавидуешь. Вы же не просто врач — хирург! А значит, при любой погоде и самочувствии — ежедневные многочасовые операции, и все на ногах. Невероятное напряжение физическое, умственное, психологическое. Не работа, а бесконечный спринтерский бег… — Скорее — верблюжачий. Навьюченный каждый день идешь, а пустыня бесконечная… В день делаю по 2—3 операции, каждая — по 2—3 часа. Конечно, невозможно не сосредотачиваться перед тем, как встать у операционного стола. Да это и норма для хирурга. материал:
Александра Зиновьева |
