Слово как улика. Кто помогает современным цензорам

Зав. отделом Института русского языка: «Любая фраза вскоре будет требовать лингвистической интерпретации»

25 марта 2014 в 17:36, просмотров: 4928

Недавнее принятие закона о защите чувств верующих и громкие судебные дела, связанные с «экстремистскими» записями в блогах и соцсетях, наглядно показали — любое неосторожное слово сегодня может стать поводом для разбирательства в суде. Но ведь решение о том, считать ли то или иное высказывание «незаконным», судья принимает не на глазок. Кто же они, те ученые мужи, которые ищут тайный смысл в безобидных на первый взгляд тезисах и постах? Строгие потомки цензоров времен коммунистической поры? Крючкотворы, которые ненавидят всех умеющих водить пером по бумаге (или теперь уже стучать пальцами по клавиатуре)?

Слово как улика. Кто помогает современным цензорам
Рисунок Алексея Меринова

«МК» встретился с одним из специалистов — заведующим отделом экспериментальной лексикографии Института русского языка им. В.В.Виноградова РАН Анатолием БАРАНОВЫМ — и выяснил секреты работы тех, для кого слово — главная улика.

Язык до суда доведет

— Первые лингвистические экспертизы в нашем институте стали проводиться еще в середине ХХ века, — говорит Анатолий Николаевич. — Их проводили и проводят эксперты-лингвисты — люди, имеющие базовое лингвистическое образование и соответствующую подготовку в юридической сфере. Вообще-то понятие «лингвист» все понимают очень узко. А ведь нашим специалистам часто приходится работать не только с языком, устным или письменным, но и расшифровывать значение каких-либо жестов или символов. Это происходит потому, что наука о языке — лингвистика — входит в другую, более общую науку — семиотику, которая изучает знаки. И эксперт-лингвист, если он достаточно квалифицирован, должен «читать» значения жестов и символов.

— В каких сферах деятельности вы работаете?

— Первая и самая обширная — это судебная сфера. В 90-е и «нулевые» годы нам чаще всего приходилось работать с материалами, касавшимися 152-й статьи Гражданского кодекса РФ — «Защита чести, достоинства и деловой репутации». Сейчас ситуация изменилась — больше всего материалов поступает к нам для проверки на экстремизм. Обычно перед нами ставится задача определить, есть ли в тексте негативная оценка, к кому она относится, есть ли там неправомерные обобщения, относящиеся к конкретной национальности или вероисповеданию, призывы к каким-либо неправомерным действиям и т.д. Типичные примеры — «такие-то сами виноваты в войне» или «все такие-то — бандиты и убийцы», когда поведение отдельных представителей конкретного народа неправомерно переносится на всю группу.

— С чем вам приходится работать помимо уголовных и административных дел?

— Во-первых, это работа, связанная с федеральным законом «О рекламе». Он устанавливает четкие критерии для рекламодателей — к примеру, нельзя утверждать, что какой-либо продукт является лучшим в линейке аналогичных товаров, без ссылки на конкретное исследование, которое это доказывает. Или нельзя сравнивать конкретный продукт с продуктами других производителей. Одним словом, законодатель налагает определенные ограничения в сфере рекламы, и со случаями их нарушений часто приходится работать нашим экспертам. Обычно к нам обращаются рекламные агентства или рекламодатели, в отношении которых проводит проверку ФАС (Федеральная антимонопольная служба). Еще одна большая сфера нашей работы — это регистрация товарных знаков, патентное дело. Там тоже есть свои правила. Так, нельзя, чтобы какой-либо товарный знак был схож до степени смешения с другим товарным знаком. И в спорных случаях тоже приходится работать экспертам института.

— А частные лица к вашим экспертам обращаются?

— Да, чаще всего за интерпретацией значения отдельных слов или фраз в завещаниях, соглашениях и договорах. Дело в том, что из-за падения качества образования в последние годы у населения сильно ухудшился навык письменной речи. Люди сегодня не в состоянии правильно передать на письме то, что хотят сказать, и возникают ситуации, как в знаменитом примере «казнить нельзя помиловать», т.е. понять, что имел в виду автор в завещании или договоре, без помощи лингвиста попросту невозможно. Снижение уровня владения письменным языком четко прослеживается в России с середины 90-х годов прошлого века.

Из дела слов не выкинешь

— Из силовых структур мы много работаем и с МВД, и с ФСБ, и с Министерством юстиции, — продолжает Баранов, — хотя в этих ведомствах есть свои эксперты-лингвисты. Дело в том, что экспертная деятельность — это настолько обширная сфера, что работы в ней сегодня хватает всем. Чаще всего силовики обращаются к нам с делами по экстремизму, однако это далеко не все: так, мы много работаем с различными оперативными материалами, в том числе «прослушками». Главная сложность при работе с ними заключается в том, что злоумышленники — наркоторговцы или взяточники — общаются между собой, используя специальный код. Они маскируют слова, обозначающие наркотики: называют героин даже не товаром, а как-нибудь хитрее — к примеру елочками. А наша задача — основываясь на оперативных материалах, доказать суду, что в данном тексте или разговоре конкретное слово («елочки») употребляется в значении «наркотик».

— И как вы это делаете?

— Чаще всего шифр преступников раскрывается по сочетаемости слов. Они, конечно, могут назвать партию наркотиков «елочки», но их выдаст контекст. Если фраза в духе «у нас есть партия хороших елочек» еще может выглядеть правдоподобно, то конструкции вроде «качество елочек резко упало», «партию елочек накрыли менты» или «елочки разбодяжили» явно укажут на то, что в разговоре имеются в виду совсем не символы Нового года, а что-то другое. И мастерство эксперта-лингвиста как раз и заключается в том, чтобы это доказать.

— А какие трудности возникают при «разоблачении» взяточников?

— Они часто догадываются о том, что их «слушают». И вот мы на оперативной аудиозаписи слышим фразы вроде «ты мне фотки (книжку) обещал принести — принес?», а имеются в виду деньги. И, если оперативникам удается заснять видео, где передаваемые купюры видны, — это одна история. Но, как показывает практика, на оперативных съемках деньги или вообще не видны, или видны нечетко, а сам процесс передачи денег по большей части вообще не фиксируется. Поэтому часто нам приходится работать лишь с репликами «героев» оперативных материалов и, используя основы семантики и общие принципы коммуникации (разделы лингвистики и теории коммуникативного воздействия, изучающие значение слов и реплик в диалоге. — Прим. автора), доказывать, что в диалоге на самом деле речь идет о взятках. Такая же история и с вымогательством — ведь злоумышленники редко действуют и говорят прямо, куда чаще они используют обороты вроде «будем договариваться», «я вам предлагаю (советую)», а мы доказываем, что за этими словами на самом деле кроется вымогательство, угроза, за неподчинение которой последуют определенные санкции.

— Часто ли вам приходится работать с материалами из Интернета?

— Да, по делам, связанным с экстремизмом, нам часто приходится исследовать «содержимое» различных сетевых блогов. Но тут мы сталкиваемся с серьезной проблемой — формулировки, которые использует законодатель, часто очень трудно применять на практике. Яркий пример тому — недавний закон «О защите чувств верующих».

— По нему вам уже приходилось проводить экспертизы?

— В Институте русского языка им. В.В.Виноградова подобной практики нет, однако в государственные экспертные организации МВД, Минюста и ФСБ, а также автономные экспертные структуры такие дела уже приходят. По ним экспертам — как лингвистам, так и психологам — работать очень тяжело: проблема в том, что само понятие «оскорбление чувств верующих» в юридической литературе до сих пор не определено методически, ведь оскорбить верующего человека может в принципе все что угодно, любое слово, понятое правильно или неправильно. Поэтому, как с такими делами работать, нам, экспертам-лингвистам, не совсем понятно.

— Но ведь само понятие «оскорбление» давно закреплено в законе.

— До 2012 года 130-я статья УК «Оскорбление» существовала в УК РФ, откуда затем «перекочевала» в КоАП. Сегодня лишь оскорбление различных «спецсубъектов» — судей, политиков и чиновников — может считаться основанием для возбуждения уголовного дела. Для этих случаев формулировка «злодеяния» определена: «Оскорбление — это унижение чести и достоинства человека, выраженное в неприличной форме» — и имеется достаточно обширная судебная практика. Но что касается чувств верующих, то что под этим понимать, сегодня не знает никто. Это проблема всего антиэкстремистского законодательства — оно устроено таким образом, что очень трудно найти какие-то критерии для того, чтобы правильно оценивать тексты, которые поступают на экспертизу. Поэтому лингвистам в контакте с правоприменителями приходится вырабатывать «правила игры» внутри экспертного сообщества.

— И что же вы считаете оскорблением чувств верующих?

— Скажу сразу — ни среди экспертов-лингвистов, ни среди экспертов-психологов пока никакой единой позиции по этому поводу нет, поскольку закон принят совсем недавно, нет юридической практики. Однако по другим статьям антиэкстремистского законодательства она есть — в частности в спорных ситуациях следователи часто назначают так называемые комиссионные экспертизы, на которых психологи и лингвисты работают вместе. Психологи в этом случае выясняют мотивацию речевого поведения, его возможное восприятие другими людьми, а лингвисты уже определяют семантику (значение) слов, выражений, а также текста целиком и его фрагментов в частности.

— Насколько мне известно, на лингвистические экспертизы отправляют также материалы по порнографии. Как это выглядит на практике?

— Часто порнографические изображения сопровождаются текстом или действующие лица в соответствующих роликах произносят те или иные реплики. И лингвисты выясняют, не затрагивают ли эти слова сферу сексуальных отношений, не преследуют ли они цель возбудить зрителя. Кроме того, как я уже говорил, хороший эксперт-лингвист способен использовать знания из семиотики — науки о знаках, куда входит и лингвистика. Одним из видов знака является жест или поза — проще говоря, есть позы, которые четко указывают на то, что мужчина или женщина пытается вызвать возбуждение у зрителя. И в ряде случаев эксперт-лингвист вместе с экспертом-психологом может доказать это в суде.

— С какими наиболее громкими криминальными случаями вам приходилось работать?

— Знаете, их очень много — навскидку… это и печально известные видео, где террористы отрезают головы пленным русским солдатам, сопровождая все это экстремистскими высказываниями, и недавняя история с Филиппом Разинским, основателем движения «Оккупай геронтофиляй», который издевался над подростками нетрадиционной ориентации и снимал все это на видео… К сожалению, материала для работы нам хватает.

— Каковы перспективы вашей работы?

Чем сильнее будет падать лингвистическая грамотность общества и утрачиваться навык письменной речи, тем больше будет работы у экспертов-лингвистов. Если падение качества образования будет продолжаться такими же темпами, то любая фраза вскоре будет требовать лингвистической интерпретации.

ПРИМЕР ЭКСПЕРТИЗЫ:

В одном из исков о защите чести и достоинства, экспертизу по которому проводили специалисты Института русского языка им. В.В.Виноградова РАН, выражение плод безумного/больного/болезненного воображения было сочтено унижением чести и достоинства на том основании, что высказавший мнение, названное плодом больного воображения, тем самым отнесен к сумасшедшим. Очевидно, однако, что это не так: в Корпусе текстов по современной публицистике Института русского языка РАН (порядка 25 млн словоупотреблений) представлено 17 примеров употребления этого выражения, причем ни в одном из них не подразумевается психическое заболевание. Вот примеры из газетных публикаций: «Проблем между офицерами, генералами армии и МВД не существует, это плод больного воображения»; «Вообще, женщина модерна — мистификация, плод болезненного воображения художников». Очевидно, что в первом примере оценка утверждений каких-то неназванных лиц о проблемах между офицерами как плода больного воображения вовсе не означает, что эти лица отнесены говорящим к сумасшедшим. Аналогично представление о женщине модерна как о плоде больного воображения также ничего не говорит о психическом здоровье носителя таких представлений. Отсюда следует, что содержащиеся в иске утверждения, что фразеологизм плод безумного/больного/болезненного воображения унижает честь и достоинство истца, не имеют под собой никаких оснований.



Партнеры