Признак оперы

Знаменитый оперный режиссер Дмитрий Бертман: «Страшная российская болезнь — всегда предавать свое прошлое»

...Чем Дмитрий Бертман прекрасен (кроме умных и свежих постановок по всему миру) — он редкий деятель культуры, называющий вещи своими именами, независимо от того, куда дует ветер. Что сегодня особенно ценно, ибо большая часть «официальной интеллигенции» держит рот на замке, даже не пытаясь предложить альтернативного поведения, способа мышления. Бертмана не прогнул под себя ни золотой телец, ни широкая известность (в том числе печальная — из-за затянувшейся реконструкции главного его детища, «Геликон-оперы»). Он остался тонким и рефлексирующим — прежде всего — человеком, который не будет прятать от реальности голову в песок, прикрываясь «погружением в искусство». Сотни его интервью разным СМИ посвящены опере, так пусть хоть одно, юбилейное, будет посвящено жизни.

Знаменитый оперный режиссер Дмитрий Бертман: «Страшная российская болезнь — всегда предавать свое прошлое»

«Воланд еще не покинул Москву»

— Дмитрий, вот вы — коренной москвич...

— Да, я родился на Соколе, в известном поселке художников. Жили там в коммуналке в одном из немецких домиков на улице Левитана; дом наш потом снесли — пищевой институт построили.

— ...ну так вас не раздражает, что Москва — агрессивна?

— Агрессивна? Москва есть сгусток энергии. Таких городов в мире мало. Ну, Нью-Йорк... но в Нью-Йорке люди все-таки знают, что с ними будет завтра (исключая, конечно, 11 сентября), а мы, москвичи, каждое утро просыпаемся в полном неведении: случиться может все что угодно, статика отсутствует полностью.

— Зато нескучно.

— Нескучно, хотя и много отрицательного. Этакое шоу, полное эклектики — эклектичных людей и их нравов. Я не согласен, что «москвичи — трудные люди»: исторически наша «уездная Москва» была очень гостеприимным городом — при пустых прилавках столы ломились, постоянно друг к другу в гости ходили и гостям с собой набирали пакеты с едой... коренные жители это помнят. А вот те, кто сегодня приехал Москву завоевывать, как раз делают столице агрессивный имидж.

— Они же придают ей энергии...

— Проблема в том, что есть ментальность временщиков. Штука страшная: психологически сидит в человеке установка, что в отведенное ему маленькое время нужно максимально много из мира забрать...

— А не отдать.

— Вот именно. Отсюда и агрессия, и война за овладение капиталами. «Люди гибнут за металл». В этом смысле Воланд еще не покинул Москву...

— И сколь долго все это будет продолжаться?

— Вот у меня был педагог — известный дирижер Евгений Акулов, так он всегда говорил: «Самое ужасное — это продолжение зла». Зло надо пресекать. Вот тебе сделали гадость, а ты в этот момент соберись, сделай над собой усилие и... не отвечай. Всё, на тебе зло закончилось. Хоть маленькая — уже победа. Для России это особенно актуально: вся история нашего государства построена на ответе злом на зло. Я для себя решил это просто: всю дрянь в мой адрес сажаю в кратковременную память. Долговременная остается чистой.

— Но вернемся к Москве: Лужкова вовсю критиковали за Москву-Сити...

— А я не понимаю — как можно все время хаять, что «было до»? Такие же люди жили, так же работали... Лужков ушел — и сразу: как все ужасно! Мне Москва-Сити нравится. Я часто работал и в Штатах, и в Канаде, по даунтаунам тоскую — все эти небоскребы дают ощущение новой энергетики, да это просто красиво.

— Да, но усугубление пробок...

— Любое желание разгрузить Москву от пробок все равно потерпит фиаско. Это надо принять как данность. Москва так строилась, она хаотична по своей сути, тут нет параллельности. Пробки в ее сложной сети — уже на уровне ментальности. Даже экономические санкции существенной роли не сыграют — платный въезд в Садовое кольцо или еще что-то... В Лондоне тоже платный центр, но все равно от аэропорта Хитроу можно отстоять 5 часов, чтоб добраться до города... Я больше скажу: Москва провоцирует на новое. Это не какой-то там тихий городок, здесь все должно быть рядом — деревянные дома и стеклянные небоскребы. Старое должно сохраняться, но лишь то старое, что имеет свою ценность, кондицию...

— Я понимаю, что в вас сейчас говорит борец за геликоновский долгострой, отбивающийся от нападок «Архнадзора»...

— Без нового — никуда. Знаете же Уэксфорд в Ирландии, где проходит известный оперный фестиваль? Там стоял крошечный «Ройял-театр» XVIII века, по стилю близкий к шекспировскому «Глобусу», небольшой дом со смешной деревянной дверью... Ну и что? Недавно его (и близлежащие дома) снесли, чтобы построить огромный фестивальный центр, как в Глайндборне. И нет проблем! Жизнь развивается, а если все эти процессы затормозить, то мы сейчас жили бы в избах. В Москву надо привлекать новых прогрессивных архитекторов; я вот, например, большое упущение вижу в том, что Фостеру не дали построить свой «Апельсин» вместо нынешнего ЦДХ — жуткого здания...

Ставший притчей во языцех долгострой «Геликон-оперы».

— То есть вы тотально за все новое?

— Не во всем. Скучаю по интеллектуальной атмосфере прежней Москвы: почему, скажем, я увлекся театром? Потому что хотел ощущать эту сопричастность публике, бегающей с премьеры на премьеру — из Большого зала консерватории в Большой театр... Это сейчас билеты в Большой месячной зарплаты стоят, раньше же при всем дефиците, при всех перекупщиках театр был доступнее. А еще я тяжело переживал последнее переименование улиц. Ну просто глупость! История подарила городу новые имена — нет, надо было снова переименовать во всякие Никитские и Дмитровки. До сих пор не привыкну.

«Люди давно стали Мефистофелями»

— Ну, насчет переименований вы подставляетесь — сколько упреков будет в ваш адрес... мол, гадкая советская реальность.

— В России есть ужасная черта — это предательство. Круто оно сидит в людях! Ну куда уж дальше плыть: самого царя расстреляли. Царя! Потом возник Ленин. Но и он со временем стал никем, объектом для шуток. Сталин вознесся с мощным культом личности, тюрьмами, репрессиями — ничего не помогло: все равно развенчали. Все стали врагами. Народ предает своих лидеров, композиторов, писателей, героев — всех. Этакое заболевание, сидящее внутри общества. Нет патриотизма в смысле чисто человеческой верности, нет клановости. Никто не дорог.

— Что накладывается на ментальность временщиков...

— Верно, и от этого большие проблемы в профессиональной среде. Взгляните, что происходит с артом: андеграундное искусство становится надграундным, надграундное сходит с официальной сцены... все то же самое в медицине, образовании — сплошные перформансы. Ну как еще объяснять, что применять к России болонскую систему — это грандиозная ошибка? Нынче переход на все эти ЕГЭ вдвойне опасен: растет поколение-«гугл», которому совсем не обязательно обладать багажом знаний. Достаточно забить запрос в поисковую строку, и компьютер выдаст все тебя интересующее... Вы скажете — «ах, как удобно!». Но это подмена мозговых функций, когда часть мозга переносится в машину. Человек не тренирует себя, не впитывает знания и не анализирует их, умещая в голове. Ну и что тогда от него остается?

— Животное?

— И животного не остается: все растворяется в виртуале. А я скажу, что остается — потребление. Деньги и еще раз деньги. И не ради какой-то высокой цели, а деньги ради денег. Это и есть чума нашего века... Я не говорю, что все такие — приезжая ночью в магазин «Москва», я обнаруживаю там неинфицированных людей, покупающих книги. Эти спасутся.

— Смотря что они покупают. Тоже, может быть, потребительская мотивация.

— Знаете, сам факт покупки книги уже о многом говорит: книга — это труд, на человека переходит энергетика ее создания. Нельзя жить только рынком. Борис Покровский хорошо говорил о рыночных отношениях в искусстве: «Рынок — это место, где воруют, обманывают, где грязь, инфекция, и приходите вы туда не от хорошей жизни — это место нечистое».

— Морализировать сегодня немодно. Молодые люди бравируют тем, что «обуты в чью-то зарплату, а пообедали чьей-то пенсией»...

— Помню, бабушка (с русской стороны) говорила — «на букву „ч“ ругаться нельзя». А сейчас это — общее место. Вот недавно я ставил «Фауста» в Эстонии. Спектакль как раз про то, что Мефистофель приходит в наш мир, и вдруг оказывается, что он никому не нужен. Абсолютно безработный: ко всему, что происходит с Фаустом, темный ангел не прикладывает ровно никакого усилия! Единственное, он спрашивает у доктора: «Что ты хочешь — денег? Славы?». — «Нет, не надо». — «А что тогда?». И этот Фауст, вместо того, чтобы сказать «дай мне молодость, чтобы успеть запустить корабль на Марс, придумать лекарство от рака», говорит — «хочу трахнуть эту девчонку». Мефистофель просто теряется, обращаясь к Богу — «Господи, да что у него в башке!». Банальная физиология. Вот и кончается тем, что Мефистофель уходит, среди людей ему делать нечего — они давно стали Мефистофелями. Он тупо не выдерживает конкуренции. И в этом искренность моего спектакля: ситуация сегодня точь-в-точь. Причем Мефистофель появляется в одеждах священника...

— Вот это более чем актуально...

— Еще бы. Первое, что видишь, приходя в церковь, — это прейскурант. В свечи воткнуты бумажки — 100, 300, 500 руб., тут же — крестики, масла, крема. Начинается просто магазин.

— Я видел, как в Ярославле, в церковном магазине при монастыре продавали освященную байкерскую косуху... нет, это норма?

— Ну, если взять собор Святого Петра, там тоже сувенирные лавки внутри...

— Все-таки там другая ориентация. Здесь типа на духовность, а там нормальненько себе на туризм, храм — как достопримечательность. А Москва — не туристический город...

— К сожалению, да. И, кстати, заманить сюда можно только культурой, потому что ни моря, ни пальм, ни сервиса, как в Турции, здесь нет. Имидж — нам в помощь. Ведь помимо того, что Россию воспринимают богатой нефтяной державой, еще живет остаточный шлейф «страны Достоевского, Толстого и Пушкина». Хотя и тут кругом — упущенные возможности.

— Что вы имеете в виду?

— А вот возьмем для сравнения Зальцбург, где родился Моцарт, и подмосковный Клин, где провел последние годы жизни Чайковский. Надеюсь, не будете оспаривать схожий масштаб композиторов; вон, откройте японскую энциклопедию, прочтете парадоксальную вещь: «Ч. — японский национальный композитор, родился в России». Его там каждый дворник знает. Ну так вот. Зальцбург — это изначально маленький, ничем не приметный, провинциальный городок. Но всему миру он известен своим грандиозным Зальцбургским фестивалем, который делает 80% всего бюджета Австрии. Кстати, там тоже были снесены старые здания, чтобы построить Фестивальный дом.

— То есть это культурный бизнес страны?

— И еще какой! Они этого Моцарта толком даже не похоронили (по сведениям источников — положили тело в общую могилу, «по третьему разряду»), сейчас же, однако, продают Моцарта в виде чего угодно — те же конфеты, всем известные, там делаются в огромном количестве.

— И вот мы приезжаем в Клин...

— Да, и спрашиваем на улице у местных жителей — «А где тут у вас дом-музей Петра Ильича Чайковского?». Мало кто ответит. Зато все знают, где пивной и колбасный заводы. Это место, находящееся менее чем в 100 км от Москвы, могло бы стать музыкальной Меккой, городом-фестивалем с несколькими великолепными залами, гостиницами и так далее! Сейчас там — ни одного отеля, на весь город — три трактира... откровенно упущенная финансовая выгода.

«Спектакли ставлю для «третьего глаза»

— Как вы оцениваете нынешнее протестное движение, напоминающее театр?

— А вот так, как вы сказали, — абсолютный театр. Театр масок, в котором куча переодеваний, мизансцен, скрытых личин... Театр, местами коварный и опасный. Запросто может привести к фашизму. Нет, надеюсь, до фашизма не дойдет, но... тогда, в Европе 30-х годов, люди тоже не верили. Впрочем, сейчас иная стадия развития общества: если в нацистской Германии главенствовала идеология, то в нынешней России на первом месте — рынок. И все прочие идеологии ослабли...

— В том числе и религиозные?

— Говоря о православии, я сам знаю нескольких священников, которые служат совершенно искренне. Служат и верят. Но их не большинство. Проблема в том, что православная церковь, по сути, присоединилась к государству, хотя она должна оставаться исключительно духовным институтом. Ну сами посмотрите: священнослужители ходят на всякие политические съезды, получают правительственные награды... Есть в этом какая-то нечистоплотность.

— Ну они-то говорят, мол, мы активно участвуем в общественной жизни.

— А им нельзя участвовать в общественной жизни! Получается, что уйти человеку некуда — он все равно попадает в государство. Нет альтернативы!

— Альтернативное поведение — самая большая проблема. Меня поражает, что и артистов так тянет в администрирование...

— У меня получилось от обратного. Начальником быть не хотел. Если бы не театр «Геликон», я бы занимался только творчеством — готовился бы нормально к постановкам, накапливал в себе знания и энергию, короче, был бы свободным художником — ведь это так здорово, когда нет ответственности перед людьми, не надо думать о том, что они и их дети завтра будут кушать...

— Вот и получается, что деятелей культуры порой не отличишь от бизнесменов...

— Есть две экономические формы существования артиста: одни — суперзвезды с огромными гонорарами и не меньшим растратным листом (ведь суперзвезда содержит огромное количество людей вокруг себя, оставаясь, как правило, в одиночестве — все идет на поддержание статуса). А другие — перебиваются. И, увы, часто бывают подвержены различным искушениям. Что до бизнесменов — я вот знаю нескольких, у которых есть все: яхты, недвижимость... И вдруг встречаю одного, другого на оперном фестивале. То есть подспудно их тянет к тому, чего они не понимают, но в чем нуждаются. И как бы человек ни блуждал, он все равно придет к высокому искусству, потому что это единственное, что постоянно. Вопрос: как скоро? А если не придет... значит, сделал что-то ужасное в жизни, и его не допустили до этого понимания.

— А вы не согласны с тем, что оперный жанр вымирает?

— Наоборот, он очень активно развивается. О каком-то кризисе говорить просто смешно: все оперные театры полны (их, кстати, мало для Москвы), есть множество фестивалей, развивается оперный туризм (как в случае с Вероной, Монпелье). К тому же есть чисто практический момент: драматическому режиссеру гораздо проще сделать международную карьеру через оперу (ибо язык музыки интернационален), чем через драмтеатр, где все упирается в трудности перевода — «поцелуем через стекло» называл Петр Фоменко репетиции с переводчиком за рубежом.

— Сейчас все говорят об «умирании репертуарного театра»...

— Красивые слова, не более того.

— Поясните.

— Все забывают о сути явления: репертуарный театр — это не репертуар конкретного театра, это процесс, растянутый во времени и пространстве. Когда зрителю интересно одного и того же артиста увидеть один раз в комической роли, другой — в героической и так далее. А сегодня приходит ко мне «приглашенный солист» на роль Бориса Годунова. Число репетиций ограничено, и я — что резонно — использую все его уже имеющиеся наработки. Но завтра он точно так же сыграет Годунова у другого режиссера, потом у третьего... Образ одинаков, отличие будет лишь в концепции — то есть в трюках, в приспособлении. Ибо никто из нас с актером по-настоящему не работает, режиссер перестал быть педагогом.

— И вся причина в скорости выпуска?

— И в ней тоже. Главная болезнь театра сегодня — уход из него эмоциональности. Чему нас учили педагоги в ГИТИСе? Ну уж, конечно, не концептуальному решению. Они учили ГЛАВНОМУ — нажимать на «болевые точки» в человеке. Нынче все поменялось: концепция стала важнее эмоции. Понятно, что все мы пытаемся быть на плаву, — но разве было раньше такое, что спектакли оценивали по количеству упоминаний в прессе? Тот же Анатолий Васильев сидел себе тихо в подвале и делал по году, по два спектакль на 20 зрителей. И жил ради этого. То же и у Бориса Покровского — чистый андеграунд на «Соколе»... А сейчас скажи кому-то, что будешь репетировать год — назовут сумасшедшим: 3–4 недели максимум — и выходи с премьерой!

— Дмитрий, вы говорите о концепции — но ведь и вас называли «иконоборцем», «борцом с традициями»...

— Но почему я таким стал? Тот театр, который я застал, был хорошим, я его не виню... Но когда, будучи студентом, я приехал в Лондон и посидел на репетиции Дэвида Паунтни (возглавлявшего в ту пору Английскую национальную оперу), у меня произошел сдвиг по фазе. Дэвид поменял мне сознание: я увидел, что он работал так же, как учил Покровский, Ансимов, но... у него была свобода в мозгах и средствах выражения. Вернувшись, я поставил «Кармен» так, что это стало шоком для всех: действие на помойке, где и проститутки, наркоманы — жуть. В конце спектакля люди плакали... Да, я прибегал к разным формам, чтобы привлечь зрителя. А сейчас смотрю — все уже занимаются только формой и больше ничем: улицы в театре стало так много, что он перестал быть театром. И я в этом виновен, потому что меня начали имитировать... хотя это всячески скрывается. Ну и критикам форма куда интереснее, потому что описывать гэги проще — есть о чем писать.

— А с критикой нельзя играть в поддавки...

— И через это, не скрою, проходил: удовольствия не получаешь совершенно. Ведь критики как сумасшедшие каждый день ходят в оперные театры, это же ненормально. Да даже если человек пять раз в месяц посетил оперу — ему уже к психиатру надо. Нет, когда ставишь спектакль, ты должен ориентироваться на нормальный человеческий взгляд... Недавно мы с Туминасом об этом разговаривали, так он классно сказал: надо ставить не для публики, не для критики, а для «третьего глаза». Тогда и получается произведение искусства. Причем этот «третий глаз» конкретным должен быть: я лично ставлю для Покровского, или Ростроповича, или своей бабушки. Представляю, будто они в зале. И сразу возникают понятия чести, совести, чистого контакта с произведением. Честно скажу: побоюсь что-то сделать не так...