Суд небесный

Коллекционер жизни

Год назад на сайте «МК» появилась первая часть романа Андрея Яхонтова «Божья копилка». Это историческое полотно охватывает весь XX век, сюжет развивается параллельно на небе и на земле, в произведении действуют почившие, воскресшие (никогда не умиравшие?) Григорий Распутин, Николай II, Фрейд, Кафка, Лев Толстой, Дмитрий Менделеев, Ленин, Сталин, Берия, Гитлер и обыкновенные, простые люди: регент Успенского собора в Кремле Виссарион Былеев, его сын Петр, мудрец Шимон, красавица Ревекка и ее жених Пинхас. Читатели проявили интерес к этим фигурам и связавшим их воедино непростым перипетиям. Предлагаем отрывок из «небесной сферы».

Коллекционер жизни

Разбирательства множились, разветвлялись, наслаивались, сплетались, разукрупнялись, вскипали, как пена на разогретом молоке, и оседали — возмущение оборачивалось пшиком, замедляли ход или убыстренно катились к развязке, но не кончались, а втягивали в бурно-размеренные рукава и русла новых участников.

Безутешно плакавшая девочка умоляла о снисхождении: она перед хирургической операцией по требованию врачей сняла колечки, браслетик и доставшийся от бабушки нательный крестик; дешевую бижутерию положила в тумбочку, а крестик спрятала в чехольчик-капсулу, предназначенную для легоньких синтетических бахил — их раздавали посетителям клиники, чтоб натянули поверх обуви и не пачкали покрытый линолеумом, чисто вымытый швабрами пол; после наркоза растеряха крепко уснула и забыла о крестике, выбросила вместе с пластмассовым футляром, спохватилась через несколько дней.

— Обойтись столь безответственно с крестом животворящим! — гремел обличитель-прокурор. — Крест — символ принадлежания Богу! Хорошо, нашлась старуха, одолжила тебе свой!

— Что толку, если я все равно вскоре умерла! — рыдала девочка.

— Не тебе решать: сколько жить и когда умирать!

Некто в строгом чиновничьем партикуляре отвечал на вопросы судьи уверенно и четко (сразу было видно, что врет):

— Да, я предложил разместить кожно-венерологический диспансер в кельях Николо-Угрешского монастыря. Не для того чтоб унизить святую веру. А потому что заколоченный монастырь пустовал. Простая целесообразность: мы, партийные работники, заботились о здоровье трудящихся. А еще… — говоривший сладко прижмурился, просиял: — …это было сделано в память о Владимире Ильиче Ленине. Он страдал наследственным сифилисом. Вы согласны: только в пораженном сифилисом мозгу могла возникнуть идея погрузить проституток на баржу, вывезти в открытое море и утопить? В силу особой значимости этой болезни для нашей страны мы обустроили в кельях диспансер.

Конвоиры в гимнастерках, сапогах и брюках-галифе поволокли сопротивлявшегося богоборца к клетке на колесах, в которой ему предстояло отбыть к месту воздаяния за провинность. Исходя из воплей приговоренного, можно было заключить: его ожидает суровая казнь.

Схожий с предыдущим жох и самооборонялся схоже:

— В советское антибожественное время отсутствовало понятие «грех»!

— Хочешь сказать, не ведал: воровать, убивать, прелюбодействовать нельзя? — насмешничали судьи.

— Таким мелочам, как воровство, не придавали значения. Главное было — верность марксистско-ленинской идеологии.

— В геенну лицемера! — единодушно постановили законники.

Сменившая ханжу на скамье подсудимых свиноподобная тетка лопалась от самообожания. С нее быстро согнали спесь:

— Почему возражала против женитьбы сына на прихожанке церкви, куда сама ходила молиться?

— Она лентяйка! И внешне оставляет желать… Мой сын заслужил лучшую!

— В отбросы общества ту, которая не нравится? Нет, должна была взять ее под опеку. Обучила бы трудолюбию. Любить надо всех без исключения. Тогда всем будет хорошо!

— Всем, кроме меня! И сына! — плаксивилась свиноматка.

— Подлинный христианин обязан выбирать для себя что похуже. Чтоб остальным досталось лучшее! А ты привередничала. Как такое стыкуется с христианской моралью?

Приговорили ее за кочевряжничество — к вымоканию в уксусе.

— Я не селедка! — верещала она.

— Истинно так. Но если б к тебе отнеслись, как ты к этой девушке, осталась бы одинокой и несчастной. Бездетной.

Чихвостили сутяжников, которые ныли:

— Если Господь действительно нас любит, не допустил бы хворей, поселившихся в нашем организме. Оградил бы от болезней.

— И как бы вы тогда умерли? — хихикали судьи. — Здоровенькими?

Спорщики качали права:

— Не наше, а ваше дело — изобрести причину смерти. Болезней вообще не должно быть, если на то пошло. Не мог Всеблагой напичкать прекрасные тела микробами и опухолями…

Счетная комиссия приперла к позорной стене взрослого прихожанина — да столь плотно, что невидимая эта плоскость казалась расстрельной (хотя ничего вопиющего проступочник не совершил):

— Стоял в церкви и думал не о Боге, а о своей дырявой майке!

Обвиняемый не отрицал:

— Я из церкви шел на прием к врачу. И заранее стыдился, что врач увидит дырку.

— А надеть нерваную не мог? Такое в голову не пришло?

— Не было денег на новую… Прием у врача дорогущий. Я предпочел пожертвовать на нужды храма последний рубль.

— Тогда другой коленкор, — повеселели члены бригады. — Тогда ты прощен! Но заштопать дырку было в твоих силах!

В соседнем зале грубиянка-дочь слезно выпрашивала прощение у старенькой матери, а та говорила:

— Я тебя предупреждала, что умру. И исправить твое хамство станет невозможно. Но ты продолжала меня ухайдокивать!

Досталось отцу мальчика, чью судьбу он загубил:

— Ты должен был сделать операцию на сердце! Шунтирование!

— Сын готовился поступать в институт. Оставалось всего ничего до его студенчества, я не хотел его нервировать. Я делал как лучше! — доказывал отец.

Судей бесила его непрошибаемость:

— Получилось — хуже! В самый неподходящий момент ты дал дуба! Сорвал подготовку мальчика к экзаменам! Операция сохранила бы твою жизнь. Ты допустил непрощаемое!

Прямо на очной ставке произошла встреча сына с матерью, которая в земной жизни не знала, что сын отказался ухаживать за ней, дряхлой и плохо соображавшей, отдал в приют. Теперь она пыталась облегчить участь слабохарактерного равнодушца (судейская формулировка была «не выдержал испытания материнской болезнью», но и других недоимок за ним хватало), упрашивала принять во внимание бедственное положение, в котором она и сын находились из-за ее болезни, однако ходатайство отклонили.

Худощавый суицидник с запекшимися сгустками крови на полотняной подвязанной шнурком рубахе обелял свои самовольство и богонеподчиненность:

— Я понимал: меня прикончат. Но сначала поизмываются. Я боюсь боли. Меня бы кололи иголками в мошонку… Я пустил пулю себе в висок, когда ночью приехал «черный ворон»… Я не выдержал бы пыток и ожидания расстрела! Чекисты поднимались по лестнице!

Защитник его отмазывал:

— Тот, кто грозит, что покончит с собой, как правило, этого не делает. Самоубийцы молчаливы. Если бы он хоть слово кому сказал, намекнул, что собирается над собой надругаться, его бы отговорили.

Статный прокурор в бархатной мантии громил слабака:

— Обязан претерпеть все, что ниспослано! Значит, выпал жребий быть замученным. Жизнью ссужает Господь и дает ее в аренду на определенный срок. Зачем торопиться? На тот свет не опоздаешь. Апропо скажу: тебя бы не расстреляли. И не замучили. Игральный кубик выкидывает иногда удивительные фортели. Тебе выпало бы шесть очков, а не два. Чекисты привезли тебе приказ о повышении на службе. Вот уж верно: поспешишь — людей насмешишь, — произнеся это, морализатор, вопреки изреченной шутке, не улыбнулся. — С какой стати в одностороннем порядке расторг договор с Господом, сократил отпущенное тебе время, то есть произвел коррекцию в сторону уменьшения?

Еще один самоубийца, не сознавая безвыходности своего проступка, самовосхвалялся:

— После моих доносов были казнены сотни безвинных. Но собственной смертью я искупил ужасный грех, кровью смыл позор!

Судей возмущали и выспренная риторика, и трусость, и глупость:

— Чего ты смыл? Смылся из жизни, приплюсовал к казням-убийствам свое самоустранение. Надо было каяться, ползать на коленях перед каждой обездоленной тобою семьей…

— Но их же сотни!

— Вот и избывал бы по чайной ложке, вычерпывал свое зло…

Мужчина в брезентовом плаще с капюшоном и с удочкой уверял:

— Я никогда никого не обманывал!

Судьи потешались:

— А рыбу? Насаживал на крючок фальшивую синтетическую приманку! Выдавал блесну за съедобного живца!

Спиннингист не знал, что возразить.

Замухрыжистый, однако державшийся надменно принципиалец подвергся откровенной агрессии судей:

— Какими достижениями можешь похвастать в напрочь незадавшейся своей судьбе?

— Я не ходил ни к кому на поклон, — высокомерно известил он.

— И это все? Негусто! Если бы подладился, а не лелеял гордыню, удалось бы осуществить многое из задуманного, но ты, нищеброд, лишь холил свою несуетливость! Это все, в чем ты преуспел! Растерял друзей, сделал жену несчастной, детей обрек ходить в обносках…