– Виктория, до сих пор возникает путаница с годом рождения Аверченко. Так когда же родился писатель?
– В 1880 году. Путаница произошла от того, что Аверченко сам не знал, когда родился. Мама его была неграмотной до конца своих дней, а папа, как я подозреваю, сбился со счета. В семье девять детей, и кто когда родился, не упомнишь. Аверченко в анкетах и документах называл все время разные годы. Кстати, 1880 год он вообще никогда не называл. Чаще всего указывал 1881-й, реже 1882-й, а когда эмигрировал и оказался в Европе, то там сообщил, что родился в 1884-м. Таким образом он себя омолодил на четыре года. Поэтому и на могильном памятнике в Праге эта дата проставлена.
Только в 2000-м севастопольские архивисты нашли метрику о его рождении. Документально доказан 1880 год. Я давно предала это огласке, но до сих пор в разных интернет-источниках встречается неправильный год. Впрочем, я считаю, что это замечательно. В прошлом году 140-летний юбилей Аверченко пришелся на карантин и по объективным причинам был проигнорирован. Поэтому то, что сегодня о нем вспомнили, – здорово.
– Еще одна таинственная история, связанная с Аверченко, – это его пресловутая «одноглазость». Что с ним произошло?
– Дело было в Харькове, в 1906 году. Аверченко в это время уже занимался журналистикой, был в какой-то творческой командировке, сидел в ресторане. Там разбили витрину, и осколки попали ему в глаз.
В Харькове тогда была очень сильная офтальмологическая школа. Аверченко ходил на прием к знаменитому профессору Гиршману (который, кстати, оперировал Давида Бурлюка). Гиршман сказал, что травма глаза очень серьезная, и, учитывая то, что у Аркадия уже была сильная близорукость, глаз бы лучше удалить. Тот – молодой, красивый мужчина – отказался. Так и вышло, что всю оставшуюся жизнь он фактически был с одним здоровым глазом.
Невзирая на это, Аверченко никогда не жаловался, колоссально много работал, редактировал, вычитывал рукописи. Травма дала о себе знать уже в последний год его жизни. В 1924 году в Праге у него начались осложнения, и ему этот глаз удалили. Однако Аверченко ко всему относился с юмором и никаких комплексов не испытывал по этому поводу. Женщины его любили бесконечно.
– Кстати, о женщинах. Вы пишете о «донжуанском списке» Аверченко. Кто в него входил?
– В случае с Аверченко мы имеем парадоксальную ситуацию: гораздо лучше известна его жизнь после эмиграции, чем до нее. Российский архив писателя погиб. Материалов предреволюционных лет у нас нет до сих пор. Есть отдельные эпизоды, из которых трудно сложить цельную картину. А вот его эмигрантский архив полностью сохранился и находится сейчас в РГАЛИ. Поэтому я знаю чуть ли не подневно, что он делал в эмигрантские годы. Когда он составил этот «донжуанский список», неизвестно, но поскольку он находится в его эмигрантском архиве, то, вероятно, это уже начало 1920-х годов. Документ загадочный и, естественно, не называется «Мой донжуанский список» – обычный двойной листик, на котором в столбик написаны женские фамилии. Полностью я его не разгадала, но поняла, что женщины идут не по хронологии, а по степени той любви, которую Аверченко к ним испытывал: от самой любимой и дальше по степени убывания.
К примеру, о первой – актрисе Александре Садовской – рассказывается в ЖЗЛовской книге. А вот вторая – оперная певица Елизавета Федоровна Петренко – это тайна. Ни разу, никогда не просочилась информация о том, что у них был роман.
Если бы на меня несколько лет назад не вышли родственники Петренко и не показали бы письма Аверченко к ней и совместную их фотографию, я не подняла бы этот список, и мы, быть может, этого никогда не узнали. Сейчас я занимаюсь биографией Елизаветы Федоровны. Она была выдающейся оперной певицей, примой Мариинского театра, часто пела с Шаляпиным, участвовала в «Русских сезонах» Дягилева... Именно с ней писатель жил в годы Гражданской войны, однако они не венчались.
А потом та же Гражданская война их развела – банально отрезала друг от друга фронтом. Аверченко эмигрировал, а Петренко осталась в советской Москве, двадцать лет преподавала в Московской консерватории, возглавляла кафедру сольного пения, была награждена орденом Трудового Красного знамени… Словом, королева под стать королю.
Вот такие открытия, а ведь раньше считалось, что Аверченко – убежденный холостяк. Однако возникал вопрос: почему в его творчестве тема семейной жизни – ссор, перебранок и женской психологии – одна из сквозных? Да он прекрасно все это знал. Никогда он не был один. Просто до церкви его никто не довел...
– Интересно, что начинал Аверченко совсем не как писатель или редактор, а как работник конторы в Донбассе на руднике. Что его туда привело?
– Аверченко прошел тяжелый путь. Он прославился, когда ему было под тридцать, а до этого ведь бился за кусок хлеба. Родился в семье купца, который разорился, был единственным сыном. В то время сын – это все, главная надежда. Он и отвечал материально за своих родных. Папа рано умер, мама не работала, а вместе с ней – шесть девчонок-сестер. Аркадия уже в пятнадцать лет отправили служить – догулять детство не дали. Кем он мог работать? Систематического образования не было. Он не окончил ни реального училища, ни гимназии, поэтому мог заниматься каким-то низкоквалифицированным трудом. Вот он и служил писарем, потом подучился бухгалтерии, работал помощником бухгалтера.
Позже, когда у него уже был «Сатирикон», это пригодилось: Аверченко разбирался во всех финансовых операциях, мог проверить любой финансовый отчет. Кстати, такие отчеты он вел в своих записных книжках: высчитывал, сколько получил, сколько израсходовал. Голова работала четко. Он был бизнесмен.
– При этом Аверченко был авантюрным человеком. Иначе как объяснить, что из шахтерского городка он поехал покорять столицу?
– Поехал он из Харькова, но это мало что меняет. Да, Аркадий Тимофеевич дал бы фору Остапу Бендеру. Авантюризм ему был присущ, но авантюризм здоровый. Что касается его победного появления в Петербурге, в журнале «Стрекоза», то, конечно, это легенда. Но способности у него действительно были удивительные. Лидерские качества, обаяние, о