Речь не о том, кому на самом деле принадлежит авторство знаменитого романса «Сиреневый туман», а о том, как одна человеческая жизнь — прожитая скромно и без пафоса — совпала с песней, до сих пор остающийся на слуху.
Иногда, на изломе ночи, налетит бессонница. Старая женщина устало распахнет занавеску у окна.
Сердце болит. Жизнь прошла.
Да и было ли что в ее жизни?
“Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,/Что с девушкою я прощаюсь навсегда…”
В военном 43-м, она опрометчиво сказала “нет” на робкое признание в любви.
В ответ родился романс, который сразу же стал народным — “Сиреневый туман”.
На самом деле авторство знаменитой песни приписывают многим популярным композиторам, в том числе и Михаилу Матусовскому. В начале нулевых исследователи разыскали ещё одно имя создателя “Дорожного танго” — первое название “Сиреневого тумана” — и его возлюбленной.
Как предполагают, провинциальный композитор из Чаплыгина Юрий Липатов посвятил эту песню 18-летней диспетчерше Ниночке Глуховой с железнодорожной станции Лев Толстой.
Между пунктами А и В — Чаплыгином и Львом Толстым — всего 50 километров пути.
Скорый поезд Мичуринск—Смоленск проходил это расстояние меньше чем за час.
Дочка станционного смотрителя
— Куда ты за него замуж собралась? Да еще так далеко?! В Чаплыгин! — переживала мать. — Руководитель художественной самодеятельности — это не профессия. У мужчины в руках должна быть крепкая специальность, настоящая.
В поселке Астапово жизнь вертелась вокруг вокзала и депо. Железнодорожники считались завидными женихами. Еще бы — каждый гордился, что именно на их малой родине, сойдя с поезда, умер Лев Толстой. “Вот чашка, из которой поил заболевшего писателя начальник железнодорожной станции, а вот диванчик, где скончался граф”.
В советские годы поселку Астапово, естественно, дали имя великого писателя.
Родители Ниночки Глуховой тоже служили на железной дороге. И поэтому искренне желали дочери счастья с простым рабочим парнем. Только так можно было скрыть некоторые “дефекты” семейной биографии.
— Мой дед из Демидовых, потомственный дворянин. Его репрессировали в 37-м году, — вспоминала Нина Александровна. — Бабушка поехала за ним, в ссылку, но дед умер, и они так и не встретились. Она вернулась в Астапово и прожила всю жизнь одна, тоскуя о своей несбывшейся и единственной любви…
А свою несбывшуюся судьбу Нина повстречала в 42-м году, летом. Высокий парень, голубоглазый, симпатичный, в очках.
Заскочил к ним на вокзал вместе с ребятами из чаплыгинской фронтовой агитбригады: “Вы — самая красивая. Приходите сегодня на наш концерт в клуб. Вот билеты”.
Нине еще не исполнилось и семнадцати. Юрий — на год старше.
А вокруг суета. Эшелоны идут на фронт. Она, вчерашняя девятиклассница, строгим диспетчерским голосом отправляет их на нужный путь.
На концерт Нина пришла с подругой. Как и положено.
Но пел Юрий только для нее одной.
— Начали мы встречаться. Придет Юра к нам домой в гости, сядем на диванчик: с одной стороны — спальня, с другой стороны — спальня, а мы сидим, разговариваем, и Юра меня ласково за руку держит, — с тоской рассказывала Нина Александровна. — Я была очень скромная, хотя со стороны это могло показаться гордостью. Попробует меня Юра обнять и поцеловать, а я сразу отодвигаюсь и делаю неприступный вид. Но и кавалер мой тоже на своем не настаивал. Видимо, стеснялся…
На свидание к Нине Юра вырывался всего несколько раз в месяц, приезжал на десятичасовом утреннем поезде.
А в два часа ночи она выходила провожать его к смоленскому скорому, единственному составу, который проходил в это время мимо его родного Чаплыгина.
Вокзальный шлягер
Одинокой звездой — лампочка в заплеванном тамбуре. Заспанный проводник-кондуктор указывает на место в общем вагоне. И в сиреневом молоке — предрассветном июльском тумане — тает старый поселковый вокзал.
Так продолжалось у них почти год. От лета до лета.
То ли нежная дружба, то ли робкая любовь.
“Выходи за меня замуж”, — попросил Юрий Нину однажды на прощание.
А та в ответ промолчала.
— Я не знаю, почему не согласилась на его предложение. Может, вспомнила опасения мамы. Может, просто еще тогда не была готова для семейной жизни. Откуда мне было знать, что это у него серьезно?! Как бы там ни было, но с той поры мы больше не встречались. Юра звонил мне на работу пару раз, потом наши отношения закончились…
Он приехал в Чаплыгин под утро. Взволнованный, расстроенный. Метался по комнатам, пока близкие, знавшие о его чувствах к Нине, не догадались об их разрыве. “Надо бы последить за Юркой, как бы не натворил чего”, — боязливо подумала мать, Евдокия Степановна.
“Не бойтесь, вешаться я не собираюсь. Лучше пойду в клуб… поработаю”, — хлопнул дверью сын.
Листочек с наскоро накарябанными нотами — плод создания нервной ночи — переписали друзья Липатова, тоже музыканты.
... И уже в начале 50-х годов каждый уважающий себя ресторанный исполнитель имел в своем репертуаре “Сиреневый туман”. Сперва эту песню пели под баян, в роковых ритмах танго.
“Предутренний туман над нами проплывает. Над тамбуром горит дорожная звезда”, — раздавалось из радиопродуктора. Новую версию песни — в виде романса — предложил раскрученный в те годы артист Владимир Бунчиков.
Юрий Михайлович Липатов нигде не афишировал свое авторство. Может, оно и к лучшему, что он молчал…
Во времена Хрущева “Сиреневый туман” неожиданно впал в немилость. Наверху посчитали, что незатейливая мелодия разлагает молодежь и зовет ее куда-то не туда. “Не допустим вертиновщины на советской эстраде”, — заявляли чиновники от культуры.
И только в наши дни романс в новой редакции реабилитировал певец Владимир Маркин.
В 1989 году он воскресил этот шлягер, собрав предварительно по знакомым чуть ли не 50 разных куплетов “Сиреневого тумана”. На каждом застолье эту песню исполняли по-своему.
А композитор Юрий Липатов всю жизнь проработал в Чаплыгине незаметным, но незаменимым худруком Дома культуры. Он написал “Песню про Клавочку”, “На катке”, “Девичью лирическую” — сегодня эти названия, пожалуй, известны только узким специалистам.
Лишь после смерти Юрия Михайловича, в 1986 году, родные нашли среди бумаг нотную запись “Дорожного танго” с посвящением Нине Глуховой.
“Я жалею о моей любви!”
В следующий раз они встретились ровно через двадцать лет. В 1962 году. 38-летняя Нина Александровна приехала в Чаплыгин на совещание торговых работников.
Она уже была замужем. Муж работал на железной дороге, ремонтировал составы. Немногословный, основательный. Родили единственного сына Алексея. Жили как все, грех жаловаться.
— Почти сразу после свадьбы поняла, что не совсем мы пара, да было поздно, — вздыхала Нина Александровна и вновь ударялась в дорогие ее сердцу воспоминания.
— Нина! — окликнул ее кто-то в осеннем парке.
Высокий мужчина в черной шляпе и длинном пальто.
Те же очки, те же голубые глаза…
— Мы начали встречаться. Не часто. Только когда я выбиралась по работе в Чаплыгин. Гуляли по парку, обедали. Будто бы оба в юность возвратились, — говорила Нина Александровна. — Юрий был женат. Целых пятеро детей у него было. Жена работала учительницей начальных классов...
Совещания в торговле обычно проводились осенью.
И встречались они по осени.
Несколько лет подряд. Ничего такого, она подчеркивала, — просто разговоры, просто взгляды.
Ее муж ничего не знал об этом, да и не пытался узнать.
Темнело рано. Сквозь сиреневые сентябрьские сумерки она неслась потом на последний поезд — возможно, тот самый, на котором когда-то уезжала со станции Лев Толстой ее первая любовь. Допотопные вагоны их юности списали в утиль только в середине 80-х.
И однажды Юрий Михайлович, будто шутя, предложил Нине Александровне опоздать...
Но оба они понимали, что эта осень — не начало, а лишь возможность снова не сказать главного. У каждого давно была своя жизнь.
И она промолчала…
О том, что Липатов посвятил ей один из самых красивых романсов ХХ века, Нина Архипкина узнала в 97-м году.
Московские исследователи творчества забытого провинциального композитора разыскали ее, рассказали про «Сиреневый туман» и про то, что Юра Липатов давно уже умер.
Авторство романса так и не было установлено окончательно. Но для неё это не имело значения.
— Прошлое не изменишь. Доведись мне снова стать молодой, я бы открыто призналась Юре в своих чувствах. Но почему он мне ни разу не признался, что этот романс про нас? Что это он его написал?! — горько спросила меня тогда Нина Александровна. — Когда передают по радио “Сиреневый туман”, всегда включаю приемник посильнее, знакомые звонят: “Слушай поскорее свою песню!”, а я сяду и плачу.
Поезд без назначения
С годами эта история стала восприниматься иначе — как напоминание о том, что даже самое важное в жизни может не оставить никакого продолжения…
В ее жизни были другие заботы — не те, о которых обычно пишут красивые очерки. Зима приходила каждый год, и к ней нужно было готовиться. Мир сузился до простых действий и коротких дней, в которых прошлому, казалось, уже не было места. Прошлое вспоминалось ночью, днем было некогда. Оно упрямо возвращалось только, когда сон отступал.
Как поезд, который давно уже сняли с маршрута…
И только в ее памяти он все еще шел сквозь сиреневый туман. В одну сторону. Без станции назначения. Она не знала куда.
Поговорив тогда с Ниной Александровной, я попросила прокомментировать ее историю певца и композитора Владимира Маркина. Однако он скептически отнесся к версии об авторстве Липатова.
«Я уверен, что слова этой песни придумал Михаил Матусовский в 1936 году, на выпускном вечере в Литературном институте. А первый вариант музыки, который, увы, не сохранился, написал композитор Ян Сашин.
Вполне возможно, что Юрий Липатов где-то что-то услышал... А это были вариации на тему... Насколько я знаю, Российское общество защиты авторских прав, куда Липатов в свое время обращался, его авторство не признало».
