Ее называют в Москве “чумой”. С таким же успехом ей подойдет и баба на помеле, и черт в ступе. Режиссер Нина Чусова носится по театральной Москве в неизменно ярких одеждах, в главных столичных театрах ставит спектакли, которые взрывают общественное мнение. Устроила в “Современнике” такую “Грозу” по Островскому в начале мая, что одни закричали: “Люблю! Люблю!”. Другие: “Ненавижу!”. Судя по всему, премьера про луч света в темном царстве обещает стать гвоздем сезона.
ИЗ ДОСЬЕ “МК”.
Нина Чусова родилась в Воронеже, где получила актерское образование. В Самаре работала актрисой в драматическом театре. В ГИТИСе в Москве училась режиссуре. Самые громкие спектакли — “Герой”, “Шинель”, “Вий”, “Гроза”. В настоящий момент на сцене МХАТа репетирует “Тартюфа”.
— С самого начала, как только приступили к работе, непонятно было, когда “Гроза” разразится. Мы должны были выпустить ее в январе, перед “Бесами” Вайды, а ничего не выходит. Из кожи вон лезешь, а все на глазах разрушается. Прервались. Месяц страшной депрессии. После, казалось, ничего нельзя восстановить. И одна мысль — не хочу быть режиссером, хочу домой, варить суп. А с другой стороны, даже во время репетиций думала: “Так и надо...” В принципе, даже когда мне очень плохо, я говорю: “Господи, верни мне чувство юмора”.
1. — Про суп — потом. Сначала скажи, как ты из актрис угодила в режиссеры?
— Все время хотелось быть артисткой или режиссером, но больше режиссером. Сначала думала пойти во ВГИК, отправляла в Москву сценарии. И мне оттуда прислали ответ: типа, у вас еще молоко на губах не обсохло, а вы уже в режиссеры лезете. Это меня страшно обидело, с одной стороны. А с другой — они мне намекнули: вы попробуйте сначала в общем хоре попеть или артисткой будьте.
— Ты такая наглая была, что в 16 лет замахнулась на режиссуру?
— Нет, не наглая. Это у меня страсть с детства — все время что-то придумывала, режиссировала праздники в школе. В 8-м классе сделала десятиклассникам выпускной вечер. И это не просто так — вышли, поплясали, а некий перформанс, хотя слово “перформанс” я тогда не знала. За неимением музыки сама ее писала, стихи — тоже. Может, это происходило оттого, что меня никогда не брали играть главных героинь. Я была самая длинная в классе — ну какая из меня Снегурочка или Дюймовочка? Потом, не забывай, что я была народницей.
— В каком смысле?
— Заканчивала музыкальную школу по классу баяна.
— Какая Нина без баяна?
— Был баян в доме. Когда мой дядя играл на баяне, мне хотелось на нем играть. Когда же мой двоюродный брат начал заниматься на фортепиано, я захотела фортепиано. После школы училась на гитаре, а сейчас ни на чем не играю. В общем, в школе активно существовала с баяном. И не такой он тяжелый, привыкаешь.
— Получается, что Москва тебя обломала, и ты осталась в Воронеже?
— Обломала страшно. Хуже всего, что я отличница, у меня же золотая медаль. И мама не хотела, чтоб дочка в артистки пошла. Мама — медик. А мне обязательно — “В Москву! В Москву!”. Я же трусиха страшная, всего боюсь ужасно. Короче, меня в Москве везде прокатили, не пропустили даже на туры. С жестокими рыданиями уехала в Воронеж, где благополучно поступила в театральный. Закончила институт, взяли в театр в Самаре. После института снова облом — мы еще раз показывались в Москву, и мальчиков с курса взяли, а я, такая лучшая в институте, опять оказалась никому не нужна.
— Нина, это правда, что, когда тебя не взяли в “Сатирикон”, ты говорила, что в окно выбросишься?
— Нет — в ванне утоплюсь, говорила. Вообще, плакала, расстройство было страшное. И даже не то, что Райкин не взял, а что эго мое было уничтожено. Только я возомнила, что я вся из себя такая хорошая актриса, а меня раз по голове — подожди, еще не твое время. Потом, уже в Москве, я Косте Райкину говорила: “Я же вам показывалась, между прочим”. — “Я бы тебя сразу взял”. Но ведь не взял.
— Только не обижайся. Хочу спросить: как тебя с такой дикцией — ты глотаешь слова и окончания — приняли на актерский факультет?
— Нормальная дикция, просто я ленюсь говорить. Это манерка такая. В театре я была героиней, играла Нину Заречную, Настену в “Живи и помни”.
2. — Что ты выбираешь — небо, землю или море?
— Море.
— Цвет — красный, белый, черный?
— Черный вообще не люблю. Заметила, что черное надеваю, когда мне нехорошо. Мне нужно красное, оранжевое, даже белое. В Греции есть белые острова, и вот от сочетания синего с белым у меня возникают галлюцинации. Шинель у Акакия Акакиевича тоже белая, живая, как человек.
— Что любишь — острое, пряное или сладкое?
— Острое. Сладкое я вообще не люблю.
— Водка, вино, пиво?
— Вино. А лучше коньяк.
3. — И все-таки, когда наступил тот переломный момент, когда Москва приняла тебя?
— Я поняла, что надо идти другим путем. Все, сказала я, мне надоели кордоны, — и добилась личной встречи с Леонидом Хейфецем (Леонид Хейфец — известный театральный режиссер, педагог ГИТИСа. — М.Р.). Принесла ему свои экспликации, картинки. И мне устроили с ним встречу, и количество моей энергии, выплеснутой на него, оказалось шокирующим. Но у меня не было другого выхода, я должна была за два дня решить все проблемы. И внутри была уверенность: сейчас надо брать, сейчас все произойдет.
Надо отдать должное Леониду Ефимовичу — он это принял хорошо, потому что смелость граничила с наглостью. Я сразу попала на третий тур. Очень важно, теперь я думаю, пройти было весь этот путь — провинция, работа в Самарском академическом театре, — и понять, чего хочу. Ведь когда я писала: “Хочу быть режиссером”, не понимала, что это такое.
4. — На самом деле количество событий в моей жизни, их плотность на единицу времени огромная — за год у меня происходило больше, чем у людей за пять лет.
— Ты же трусиха, а не женщина приключений.
— Я сама никогда не нарываюсь. Я вообще не хочу делать революций, бежать... Все происходит само собой. А на нашем курсе почему-то были сплошные революционные действия. Мы доказывали педагогам, что мы коллеги, а не пр-р-росто ученики. Помню, я показывала одну работу Леониду Ефимовичу, и он ее не принял. Он на меня так орал, а потом через ночь позвонил: “Я извиняюсь, я передумал”. Вот такие были отношения.
— Ты считаешь, чтобы актеру стать супер, нужно что-то страшное пережить. А после каких таких страшных событий ты стала хорошим режиссером?
— Ну, у меня, например, когда я делала “Шинель”, умер отец внезапно. И каждая постановка отрывает у меня какой-то кусок жизни. Во время “Вия” чуть не сгорела квартира. Я уехала на два дня по делам в Крым и оставила свечу горящей. Все могло сгореть, потому что вокруг стояли кустики, соломки... Бог помиловал.
— А что было перед “Грозой”?
— “Грозу” я придумала в Греции, где ставила “Шинель” — там она называлась “То пальто” — слова “шинель” у них нет. Но все немило было — Акрополь, красоты греческие. И тут меня “Гроза” пробила. Когда начали репетировать, все шло к провалу. И одна мысль: мне хочется жить спокойной семьей, чтобы варить суп...
— Так вот о супах, то есть о быте. Говоришь, умеешь варить суп?
— Я все умею. У меня — три года замужем. Муж был русский, хороший мальчик.
— И ты его бросила.
— Нет, я не бросила. Само собой получилось, и слава Богу. Иначе бы мы съели друг друга или убили. Я в быту не очень хороший человек. Супы я могу варить, но вопрос — для кого?
— С тобой все время рядом артист Павел Деревянко. Скажи правду, он кто — оруженосец, возлюбленный?
— Он родственник. Братик. Мы столько в жизни пережили, что у нас кармическая связь.
— Все думают, что ты восточная женщина — черная, горячая, но с русской фамилией Чусова.
— Но я чистокровная русская. И пап