Евгения Константиновна Глушенко журналистов не жалует, интервью давать не любит. Вопросы “как вы играете?”, “как это у вас получается?” ей неинтересны, потому что “это моя “кухня”, и я никому об этом не говорю. Даже режиссер может не знать как…”. На вопросы личного характера отвечает, как в бюллетене референдума 1993 года: “нет”, “нет”, “да”, “нет”, потому что “сегодня к личной жизни такое пристальное внимание, что создается впечатление, будто больше и говорить не о чем”.
Помня слова Чехова о том, что “каждое личное существование держится на тайне”, я дала слово в тайное не углубляться, но попросила актрису дать возможность читателю, зрителю приблизиться на некоторое расстояние, при котором “состав” личности Евгении Глушенко, может быть, будет близок к разгадке.
— Вы действительно человек скрытный, “вещь в себе” или это такая маска?
— Наверное, это лучше спросить у моих близких и друзей. Да, разговоров бытовых я не люблю, хотя между женщинами, естественно, они существуют. Но углубляться в них мне несвойственно. У меня есть близкая подруга — художник по костюмам, мы дружим уже 27 лет, но и в наших отношениях есть табу — черта, за которую мы не переходим в разговорах: вот это мы обсуждаем, а вот это — нет.
— Психологи говорят, что корни скрытности берут начало в детстве. Но вы стали актрисой, что предполагает наличие открытых эмоций. Так что же было в детстве?..
— Я родилась и выросла в Ростове-на-Дону. В детстве очень любила танцевать, читать стишки, и когда с родителями ходила в гости, то, если я не слушалась, самым большим наказанием было: “Мы тебя возьмем в гости, но выступать ты не будешь”. Я готова была сделать все что угодно, только бы с меня сняли наказание.
Так было лет до пяти-шести, а потом все куда-то ушло, появились другие увлечения — я занялась спортом, не профессионально, а просто ходила в секции. И однажды мама сказала: “А не хочешь ли ты пойти в драмкружок? Там ты сможешь развить речь, научишься правильно говорить”. Мой южный грубоватый говорок маме не нравился. Я пошла в дом пионеров и очень увлеклась особой художественной атмосферой, которую создавала руководительница драмкружка Тамара Ильинична Ильинская — ей я обязана многим. Да и не только я. Из этого кружка вышли многие ныне известные режиссеры и актеры: Анатолий Васильев, Евгений Тростинецкий, Елена Смирнова, питерец Александр Марков, да и в Александринском театре много выходцев из нашего драмкружка.
Я очень любила все, что было связано с нашими спектаклями: любила шить костюмы, нашивать блестки, репетиции… И хотя я человек зажатый, сцены не боялась. Мне и сейчас легче сыграть спектакль, чем произнести речь. На сцене я освобождаюсь.
Желание стать актрисой, конечно, было, но уверенность в том, что я могу ею стать, отсутствовала. Когда я ходила в театр или смотрела кино, то видела, какие все актрисы красивые, а во мне не было ничего особенного — ни ног от горла, ни тонкой талии, ни роста… Ну симпатичная, и все. Но однажды студийцы в мое отсутствие обсуждали, кто может стать актером, а кто нет. И Тамара Ильинична сказала: “А вот Женя могла бы стать актрисой”. Ребята мне это передали.
— То есть вы стали актрисой вопреки “отсутствию” фактуры...
— Да, я поступила в Ростовское училище искусств и, закончив первый курс, решила попробовать…
— …покорить Москву?
— Нет, об этом я не думала, просто решила попробовать, на что я способна. Я до сих пор не знаю, почему так поступила. Гордыня это была или амбиции… Нет, амбиций у меня не было, скорее это был импульс — я часто поступала импульсивно, и это как раз был тот случай. В это время еще два студийца ехали поступать в Москву, и это придало мне решимости.
Как и все, я поступала во все театральные вузы сразу, не представляя, где лучше, где хуже. Когда я поступала в ГИТИС, в приемной комиссии сидел преподаватель института актер Гутиэрес — он снялся у Хейфица в фильме “Салют, Мария!”. Позже он уехал в Испанию. Я прошла первый тур, а на втором он спросил меня: “Ты откуда?” — “Из Ростова-на-Дону”. — “А почему не гакаешь?” — “Не знаю…” — “Ну-ка, повернись”, — попросил он. Я повернулась. “У тебя каблуки повыше есть?” — “Найду”, — ответила я. “Приходи на третий тур на каблуках повыше”. Туфли мне срочно прислали поездом, но они не понадобились, поскольку я прошла все туры в Щепкинском училище — осталось сдать общеобразовательные предметы.
— Наверняка к вам в училище приходили кинематографисты выбирать “натуру”...
— Конечно, приходили и кого-то отбирали. Но так, чтобы мне говорили: “Девушка, мы вас приглашаем на съемку”, — такого не было.
— Обижались? Хотелось попасть в кино?
— Конечно, хотелось. Но я не помню, чтоб мне было завидно или больно оттого, что выбрали не меня.
— Однако первая же ваша роль в “Неоконченной пьесе…” оказалась звездной. Да и все остальные — прямое попадание в зрительские сердца, они как будто написаны для вас специально. Это та самая госпожа Удача или случайность?
— Будем считать, случайность, поскольку не я искала, а меня находили. Я уже была актрисой Малого театра, закончила первый театральный сезон, жила в актерском общежитии. Моя подруга пробовалась на одну из ролей в “Неоконченной пьесе…”. Ассистент режиссера ее спросила: “Нет ли у тебя на примете молоденькой девушки на роль Сашеньки Платоновой? Где мы уже только ни искали — все не то!”. “Я дала твой телефон, — сказала подруга, — так что тебе позвонят”. Я поблагодарила, но в ожидании звонка не трепетала. А через день мне позвонили и пригласили в студию.
Я приехала, и мне сказали, что Никиты Сергеевича еще нет, а я могу пока почитать сценарий. Пришел Михалков, мы познакомились, и он в присущей ему легкой манере спросил: “В каком театре работаете?”. Когда я сказала: “В Малом”, — он состроил такую гримасу, что хотя я и не была взрывным человеком, но внутри меня все загорелось. “Черт! — сказала я себе. — Как же хочется, чтобы вы изменили свое мнение о Малом театре!”
Михалков рассказал мне об образе моей героини, о том, как он его видит. Попросил рассказать о себе и в это время сделал знак, чтобы меня снимали. Были еще одни пробы, и я поняла, что ничего не получится. Ну не получится, и не надо. У меня ведь был театр, да и страстного желания сниматься я не ощущала. Но меня пригласили в третий раз, я приехала, Михалков сказал, что надо сыграть финальную сцену (сцену в воде). Эта сцена требует больших эмоций — это я понимала и честно сказала режиссеру: “Я не смогу… я не знаю как, не знаю, что вы от меня хотите”. — “Ничего не хочу, — сказал он. — Просто запиши этот текст на бумажку и читай, не обращая внимания на камеру”. Я переписала текст и начала читать: “Мишенька, муж мой любимый…”. И вдруг я стала рыдать — слезы брызнули мгновенно — и, плача, я продолжала читать.
То состояние, которое нужно было сыграть, я нашла в себе, я это сделала. И Михалков сказал: “Вот так и надо сыграть. Будет очень хорошо, если так получится”.
— Вы впервые оказались на съемках, да еще в звездном составе. Не тушевались?
— Нет, вы знаете, там была такая легкая дружеская атмосфера. И главное — я чувствовала, что режиссер со мной в каждом кадре, он вел меня.
— Вы действительно сыграли на пределе эмоций. Говорят, что такие сцены удаются, когда и в жизни присутствует любовь или состояние влюбленности...
— Да, я слышала, что так говорят. Но тогда я не была влюблена, и романа никакого не было. Я была свободна, может быть, поэтому и получилось. То, что было во мне глубоко запрятано, режиссер вытаскивал из меня, настраивал, как музыкальный инструмент.
— Разве отношения с Александром Александровичем Калягиным не зародились именно тогда, на съемках?
— Нет-нет. Мы были просто добрыми партнерами, и все. У меня была своя жизнь, у него — своя. Когда невзначай встре