Я приехал в этот город на краю земли. Город, где главная улица, словно лыжная трасса, спадала с сопки, чтобы вновь взлететь на другую.
Город, плотно ставший на берегу Охотского моря.
Шел август пятьдесят девятого, а столица Колымы еще не утратила свою мрачную славу.
И имя ее, Магадан, стало страшилкой в блатных песнях, а жители в основном были бывшие зэки, те, кто когда-то охранял их, и люди, которые приехали сюда за длинным рублем. Но это уже был город. С прекрасным драмтеатром, кинотеатрами, двумя ресторанами. Возможно, их было больше, но я помню только два.
Вернувшись с Колымской трассы, о которой я писал очерк, мы с шофером пили водку в дощатой пельменной у драмтеатра, и на стене, рядом с призывным плакатом “Оставляй излишки не в пивной, а на сберкнижке”, увидел афишу концерта Вадима Козина, знаменитого в сороковые годы эстрадного певца, знаменитого лагерного сидельца, человека, о котором в Москве ходили тысячи слухов.
Я позвонил ребятам в местную газету, и они помогли мне достать билет, так как концерты Вадима Козина шли тогда в Магадане при битком забитых залах.
Более того, ребята пообещали мне после концерта организовать нечто вроде интервью с “колымским соловьем”.
Я никогда не видел, чтобы так принимали артиста. Овации не смолкали минут сорок. Сцена была заставлена корзинами цветов, и это в августе, в городе у “самого теплого” Охотского моря.
Коллеги-газетчики сдержали слово, и я попал в гримуборную Вадима Козина. Артист выглядел усталым, но поведал столичному журналисту, что навсегда связал свою жизнь с этим городом, вьюжной Колымой и Охотским морем.
Интересный разговор не получался. Козин уходил от расспросов о прошлом, аресте и зоне.
В гримуборную вошел администратор, человек, которого я прекрасно знал. Вельдман Анатолий Соломонович жил со мной в одном доме на улице Москвина.
В 1951 году его загребли чекисты как участника какого-то очередного заговора.
Я мог представить кого угодно в роли заговорщика, только не этого элегантного, чрезвычайно вежливого человека, работавшего театральным администратором.
Он прекрасно, но несколько по-нэпмански одевался. Шили ему пальто и костюмы лучшие московские и рижские портные.
Тихий, спокойный человек, старавшийся не нарушать заведенных порядков и быть как можно дальше от политики.
Я видел, как его забирали. У нашего подъезда стояли два черных “Паккарда”, они так не вязались с веселым весенним рассветом и с по-утреннему пустой улицей Москвина.
Я хотел войти в подъезд, но старшина с голубыми погонами протянул руку и сказал:
— Не положено.
— Я живу здесь, в двадцатой квартире.
— Не положено. Ты бы отошел, парень, мало ли что...
Я перешел улицу и встал под арку двухэтажного дома напротив подъезда.
Ждать пришлось недолго. Двое офицеров вывели Вельдмана, усадили в одну из машин, и она, рванув с места, выскочила на Пушкинскую улицу.
Исчез куда-то старшина, и я пошел к себе. Моя соседка рассказывала, что наконец-то арестовали этого спекулянта.
Потом не помню кто сказал мне, что наш тишайший сосед готовит какой-то кровавый заговор.
И вот мы увиделись в городе, одно название которого пугало народ.
Вельдман меня узнал, порадовался, что у меня такая престижная профессия, поинтересовался, как живет наш замечательный дом. Рассказал, что стал жертвой доноса, но нынче полностью реабилитирован, получил в Москве квартиру и задержался в Магадане, чтобы заработать денег.
Тогда там еще платили вполне приличный северный коэффициент, какие-то деньги за отдаленность и еще за что-то. На сленге людей, работающих на Севере, это именовалось доплатой “за дикость”.
Позже я узнал, что удерживало жертву репрессий на далекой Колыме.
Золото. Приисковое золото. Анатолий Вельдман стал крупным поставщиком “шлиха” в Москву, Ленинград, на Кавказ.
Конечно, заговорщиком мой сосед Анатолий Соломонович Вельдман никогда не был и даже мысли такой не держал в голове.
А вот в словах моей соседки, назвавшей его спекулянтом, была жестокая правда.
Как потом мне рассказали много знающие люди из Столешникова, и в частности Боря Гаузер, державший кепочную мастерскую, мой тихий сосед был одним из крупнейших в Москве, а может быть, и во всем Союзе “каменных дел мастер”.
Фарцевать драгоценностями он начал по мелочи совсем еще молодым человеком в развеселое время нэпа, потом, работая в театре, не оставлял своего “благородного” занятия.
У него был так называемый “белый билет”, полное освобождение от службы в Красной Армии, но в июне 1941 года он пошел в военкомат. И даже тогда, когда под ружье ставили всех, его нашли полностью непригодным даже к нестроевой службе.
Но люди были нужны, и Вельдмана отправили на какие-то курсы. Окончив их, он получил один “кубик” и звание младшего техника-интенданта и был направлен в один из московских госпиталей командовать складами, продовольствием и медикаментами.
Началось для него золотое время в 1942 году, когда в Москву пошел “второй фронт” — так называли американские консервы, шоколад, какао и яичный порошок.
Кроме этих удивительно вкусных консервов американцы начали поставлять нам считавшийся панацеей от всех болезней пенициллин.
Именно пенициллин и другие по тем временам дефицитные лекарства сделали Вельдмана обладателем редких драгоценностей.
Когда мы читаем о тех страшных днях, когда МГБ само писало сценарии заговоров и само их раскрывало и ликвидировало, мы узнаем о доносах, оговорах, о следователях, готовых выбить любые показания.
Но мало кто знает о том, что был еще один аспект “политического” сыска того времени — уголовный.
Лаврентий Берия, перебравшийся в Москву, перетянул за собой не чекистов из Закавказья, как пишут многие, а уголовную братву, одетую в форму НКВД.
До их приезда в столицу такого в Москве еще не было.
Сергей Гоглидзе, братья Кобуловы начали разбираться с московскими подпольными богачами так же, как привыкли делать это на Кавказе.
Арестованный по делу Берия заместитель министра внутренних дел Грузии генерал-лейтенант Коронадзе на допросе поведал следователям, что тогдашний нарком НКВД Грузии, комиссар госбезопасности Гоглидзе и братья Кобуловы специально арестовывали богатых людей, а после обыска делили ценности. При этом присутствовали их жены, которые даже дрались из-за редких ювелирных изделий.
И пока большая часть сотрудников Особой следственной части раскрывала мифические заговоры, некоторые ушлые ребята ориентировали агентуру на выявление у будущих врагов народа припрятанных крупных ценностей.
Этого человека знали все, кто по вечерам появлялся в центре Москвы. На город опускались сумерки, и он, словно разбойник, с пистолетом выходил на улицу Горького. Только не подумайте, что шел он грабить или убивать. Нет. Он шел на ночной променад.
Я познакомился с ним в 1961 году и дал ему прозвище Женька — потомок королей. Кстати, это было истинной правдой, у него дома даже хранился старинный сертификат, что его генеалогическая ветвь принадлежит к древнему польско-литовскому королевскому дому.
Он был нордически красив, необычайно физически силен и импозантен. Одевался он скромно, но дорого.
При нашем