Эта тетрадь попала ко мне волей случая вместе с раритетными снимками, которые должны были сгореть по злой воле их хозяина. Несколько лет назад Валерий Леонтьев сжег свой архив. “Это был своеобразный акт протеста, вот что это было. Месть себе, месть своему прошлому. Я сжег — и успокоился”, — так прокомментировал позднее свой эмоциональный порыв сам артист. Что-то тогда удалось спасти из приговоренного к костру. В том числе и эту записную книжку.
Я очень люблю листать эту тетрадь: как же четко, разборчиво там все написано. Такое ведение записей говорит о внутренней самодисциплине и высокой организованности личности. А еще о том, что человеку приходится быть постоянно на виду и каждая характеристика его натуры постоянно отслеживается посторонними. Даже почерк.
Я знаю, что Валерий Леонтьев ведет дневники, которые не собирается издавать. То, что имеется у меня, не дневник, скорее его предтеча. Я очень надеюсь, что свои дневники хозяин однажды не отправит в костер так же безжалостно, как фотографии, и хотя бы выдержки из них когда-нибудь увидят свет.
“Иногда женщины просто мчатся на меня с любовью наперевес!”
А пока Валерий Леонтьев в Санкт-Петербурге отмечает свой очередной день рождения тремя аншлаговыми выступлениями. Билеты непосредственно на концерт в сам день рождения — 19 марта — выкупались фанатами по записи, как дефицитный товар в советские времена.
“Прошел год, и мы снова встретились с вами в этом зале, значит, нас связывает…” Надрывный женский голос из зала прерывает реплику артиста — “Любовь!” Я начинаю смеяться, потому что знаю — он хотел сказать “симпатия”. Ведь Леонтьев очень опасается пользоваться этим определением — “любовь”. “Может быть, “привязанность”?” — все-таки настаивает он. “Любовь!” — требовательно кричит уже весь зал, и звезда уступает: “Ну хорошо, не побоимся этого слова…”.
— Валерий Яковлевич, почему вы так не любите слово “любовь”? — приставала я за совсем малое время до начала шоу, бегая за ним по закулисному пространству.
Он очень занят, у него занавес на концерте должен взлететь вверх и исчезнуть, а на репетиции что-то заело, и он теперь нервничает. У него новые песни, надо еще раз отрепетировать их с балетом, а зрители уже царапают от нетерпения входную дверь в “Октябрьский”. У него несколько телевизионных компаний ждут, когда он уделит каждой по десять минут, а он еще не сделал грим. У него новые костюмы, и он переживает, как бы не запутаться в том плаще, который, как мне видится, позаимствован у лермонтовского Демона. И почему он так не любит слово “любовь”?
— Ну почему не люблю? — отвечает он машинально, срывая, закончив грим, с подобранных в пучок волос резинку. Та взлетает в воздух и… исчезает. Ее нет ни на гримерном столике, ни на кресле, ни на полу, настолько чистом, что не заметить на нем что-либо просто невозможно, — ну вот где она, а? Черт! — Просто думаю… может, это с моей стороны наглость — считать, что публика в меня влюблена?
Они приезжают на его питерские концерты со всех уголков мира — из Израиля, США, даже Австралии, не говоря уже о постсоветском пространстве. “Выключите софиты! Они на свет лезут! — ревниво ворчат его давние поклонники — коренные петербуржцы: — неужели до сих пор не понятно, что он — только наш?”
Они все, вне зависимости от географии проживания, делят его как самый лакомый кусочек, они приходят на его концерты в шарфиках и шапочках, на которых вывязаны его инициалы и даже портрет — так и парятся два часа ради понта продемонстрировать: я — фанат ВЛ; они год копят деньги, чтобы не только выкупить билеты на все концерты подряд в первые ряды, но и принести с собой много-много букетов, ведь каждое вручение цветов — это гарантированный поцелуй звезды. Двадцать пять песен в концерте, двадцать пять букетов, двадцать пять поцелуев кумира. Действительно, какая наглость с его стороны все это считать любовью…
Из записной книжки:
“Мне часто говорят: я люблю тебя!” Говорят на концертах, говорят в жизни. Я не верю: слишком это просто, слишком откровенно, слишком обыденно…”
Он между тем продолжает искать резинку. “Призрак Сцены утащил, — шучу я, — сейчас вернет!” И резинка вдруг находится на полу, причем на самом видном месте. “Тьфу, мистика!” — в сердцах говорит он.
— Кстати, как вы относитесь к мистике? — тут же интересуюсь я, благо приходится к слову, — вещие сны видите?
— Во сне я часто слышу новые песни и вижу, как и в каких костюмах их исполняю, это очень помогает в работе. Бывает, слышу аранжировки. Классные такие! Вот то, что надо! Но потом не могу передать аранжировщикам, что же я, собственно, от них хочу. И это очень жаль. Что же касается мистики, то сам я — психологически очень мощный человек. Отвороты, снятия сглаза, порчи, венца