Онищенко признан умалишенным

В перформансе Николая Бермана «Я, Чаадаев»

24.12.2013 в 21:15, просмотров: 3007

Зеленые яблоки и ворох бумажек стремительно летят в зрителей, собравшихся в конференц-зале «Международного Мемориала». Это не хулиганство, а перформанс Николая Бермана. Актер и режиссер в образе Чаадаева — первого человека в Российской империи официально признанного умалишенным. А его арт-действо посвящено даже не самому философу, оно о безумии целой страны.

Онищенко признан умалишенным

Для перформанса «Я, Чаадаев» драматург Марина Крапивина скомпилировала высказывания самого Петра Чаадаева из «Апологии сумасшествия», отрывки из «Энциклопедии русской души» Виктора Ерофеева, «Ананасную вода для прекрасной дамы» Пелевина и фрагменты из книги «Москва-Петушки» еще одного Ерофеева, Венечки. Теперь и не отличить, какие ругательства пришли из XIX века, а какие — о современной России. И вот, что получилось...

...В квадратном зале «Мемориала» человек 20 встали вдоль стеночек. Посредине лежат грязные ботинки, за ними возвышается небольшая трибуна. Звучит заставка программы «Время» и голос из динамика внятно зачитывает хроники, в которых собраны случаи применения карательной психиатрии советских времен. «Умалишенным признан Геннадий Онищенко», — неожиданно сообщает сводка. — «Больше он не сможет отговариваться тем, что перепил Боржома или объелся телятины за ужином». И последняя новость: «Автор публикации «Философические письма» в журнале «Телескоп» признан умалишенным и помещен под домашний арест».

А вот и он сам. Молодой человек в легкой рубашке, джинсах и домашних тапочках спускается по решетчатой лестнице со второго этажа. На лице интерес и ни капли смущения.

— Здравствуйте. Меня зовут Петя. Сегодня я буду с вами говорить о России. Я написал о ней небольшую статью, — с небольшим дефектом речи произносит он. «Петя» Чаадаев, он же Коля Берман, выходит к современному зрителю проповедовать идею, прямо в лицо бросает едкие слова, а под ноги — яблоки, которые таскает за собой в плетеной корзинке. Говорит о власти, о принуждении. О том, что кроме Петра I никто из властителей не смог спуститься с Олимпа и признать свое невежество. Подбегает ко всем по очереди. Влетает за трибуну и начинает кричать с нее о Западе, Востоке, пути России, католичестве и прочих громких вещах. В стиле массовой пропаганды выдает: «Нам есть чем гордиться!». И тут же продолжает цитатой из Виктора Ерофеева:

— Cортир в России больше, чем сортир! Мы преодолели условности, мы вышли в открытый сортирный Космос. Мы все космонавты общественного толчка! — в этот момент кажется, что этот новый Чаадаев — второй Геббельс, настолько убедительно он вещает про сортиры, Андреевский стяг и шапкозакидательство. Даже шапку меховую напяливает.

Вдруг за «Чаадаевым» загорается экран проектора, высвечивается незабвенная картина Репина «Иван Грозный убивает своего сына».

— Иван Грозный убивает своего сына. Митьки дарят ему нового сына, — и глазом не моргнув, философ в тапочках переключает слайд на картину полосато-бородатых митьков, которые вместе с «МК» в ноябре презентовали в ЦДХ полотно и придумали новому царевичу имя. Далее в нескольких кадрах Иван Грозный убивает «Неизвестную» Крамского, Ленин убивает «Ходоков». И последний кадр — плачевная смерть черного квадрата в руках вождя. И это не шутка — это Чаадаев говорит о смерти культуры под каблуком власти.

В конце концов, он гасит свет и подбегает к каждому, светит в лицо фонариком и одновременно задает вопросы, вопросы, вопросы... Ощущение не из приятных — как публичный допрос в гестапо. Потом Чаадаев забирает свой фонарик и приближается к дверям — якобы к своему подъезду.

— Я не хотел продавать Россию. Я просто написал статью! Отпустите меня в Калифорнию... — почти умоляет он.

— Никуда ты не поедешь, — просто и жестоко отвечает ему детский голосок.

Чаадаев светит фонариком себе прямо в лицо и шепчет... «Он достал из своего кармана громадное шило с деревянной рукояткой. И может быть даже не шило, а отвертку. Он вонзил свое шило прямо в горло. Я не знал, что есть на свете такая боль. Густая, красная буква "ю"распласталась у меня в глазах и задрожала. И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Что-то знакомое в его словах почудилось. Ну конечно! «Москва- Петушки»! Но не дав зрителям опомниться, Чаадаев одним щелчком открывает жалюзи на двух огромных окнах.

— Ну, батюшка, чего застыл? Отпе-вай! — кричит он, сбрасывает рубашку и выбегает на улицу... Кадры как из фильма ужасов — вечерняя Москва и полуголый мужчина, ползущий вдоль окна...

Свой перформанс Коля Берман играет не первый раз — пространства меняются и ему приходится импровизировать. У перформанса есть своя группа в соцсетях, где он каждый раз объявляет о новом месте. Зрители говорят, что не все слова расслышали — актер постоянно в движении, эмоциональный, действительно сумасшедший.

— Такая реакция зрителей — правильная, — рассказывает он после своего спектакля-перформанса. — На Чаадаева реагировали так же — кто-то недослышал, кто-то недопонял.

Действо «Я, Чаадаев» неспроста назвали психиатрическим — артист безукоризненно передал картину помешательства отдельного человека, наложенную на безумство всего государства. И это изображение стало, по сути, еще одним звеном в гамлетомании — ведь Чаадаев, как и принц датский, был первым в стране, кого власть признала сумасшедшим.

— Это Чаадаев/Коллаж, — смеется сам Коля.

Импровизации на актуальную тему — смачный плевок в сторону обывателя, затюканного и заутюженного, и власти, затаптывающей, задавливающей. Хорошая встряска с громким призывом — сойди с ума, сломай систему. Только вот кто уберется в «сортирном космосе», если Россия вдруг спятит и начнет, как новый Чаадаев, бросаться яблоками и кричать?