Кира Александровна фиксировала образ обожаемой многими талантливейшей и несправедливо невостребованной, обидно не реализовавшейся до конца Гурченко непосредственно в момент общения с ней. Сегодня этими ценнейшими записями Прошутинская делится с читателями «МК».
— Кира Александровна, как Гурченко появилась в вашей жизни?
— Она появилась очень странно и знаменательно для меня. Какое-то мероприятие было, по-моему, в Доме актера, и она шла с такой свитой, окружавшей ее, и вдруг увидела меня. И тогда она подошла и сказала какие-то слова хорошие, и я поняла, что она, оказывается, смотрит мои программы и как-то ко мне соответственно относится. Вот так появилась. И потом были общие программы, о которых я писала в своих дневниках.
Из дневников Киры Прошутинской:
«Снимали мы в субботу и в воскресенье три программы «Мы». Одну — с Гурченко. Она была очень простужена… куталась в коричнево-серый пуховый платок. Глаза — серо-голубые, отечные от болезни, тактично окрашены блондинистые волосы. Какая-то не слишком роскошная шуба из непонятного клочковатого меха. Муж — явно моложе, внешности невыразительной, тихий, весь устремленный в нее, на нее. Она — спокойная, немногословная. Быстро привела себя в порядок. Элегантное платье мышиного цвета, резко в талию и сильно расклешенное внизу. Фигура — изумительная. Передача прошла прекрасно. Вопросы были примитивные, а ее ответы на них удивительные, с каждой минутой она все больше заводилась. Я смотрела запись из аппаратной, рядом «балдел» Паша Веденяпин, Верещагин и откуда-то появившийся Олег Вольнов. Все хохотали, все реагировали, боясь пропустить хоть слово. Потом поднялись наверх. «Вы выпьете?» — спросила я. «А выпью!» — сказала Людмила Марковна. Просидели мы еще часа полтора. Она рассказывала не останавливаясь. Вспоминала Алисию Алонсо в «Кармен-сюите». Она видела балет Майи Плисецкой и поэтому не хотела видеть другой вариант. Но в Ленинграде ее уговорили. И она пошла. Села где-то на лестнице, ее никто не узнавал. Она помнила Кармен Плисецкой до движения. Гурченко красиво показала, как Майя начинает балет: это изогнутое тело, подбородок вперед, опершись на руку. Алонсо оказалась совсем другой: ссутуленные плечи, обреченность перед будущей страстью, а потом вся — порыв.
…Гурченко помнит, как почему-то побежала после финала к сцене, плакала, кричала, благодарила.
Потом вспомнила, как снималась с Раневской в «Девушке с гитарой». И гримироваться ее посадили в одной комнате с ней, и та была так проста, так проста! И рассказывала, что влюбилась в кого-то и подложила какие-то резинки за щеки, чтобы они разгладили кожу, а потом случайно их проглотила. «Три дня просраться не могла», — говорила Раневская. Гурченко очень похоже показывала Фаину Георгиевну и почему-то заикалась, копируя ее. А я и не знала, что Раневская заикалась. …Она не могла остановиться и все рассказывала, рассказывала. Потом смущенно сказала: «Надо встать и уйти вовремя». Я пошла ее провожать».
— Но я хочу, чтобы все, что я рассказываю, основывалось на моих разговорах с Сергеем Сениным, — продолжает Кира Александровна. — Потому что я брала у него интервью и все, о чем я буду сегодня говорить, он тогда разрешил публиковать.
Гурченко была, как он говорил всегда, знак Скорпиона. То есть это было прежде всего тяжело для нее, потому что ее терзали бесконечные сомнения и она все время, пять дней в неделю, говорила, что не хочет жить, потому что ничего в этой жизни и в своей профессии не сделала. И пять дней в неделю он убеждал ее, что это не так. Это было, конечно, утомительно. Но при том при всем говорила (как он мне рассказывал): «Я идеальный человек. У меня фактически нет недостатков». Он ей возражал: «Люся, так нельзя говорить». Она отвечала: «А почему нельзя, если у меня нет недостатков?» Я спрашивала Сережу: а вообще, у нее были недостатки? Он говорил: «Только два: излишняя подозрительность и ревнивость. А вообще, она была действительно идеальным человеком». Я спрашивала: а кто мирился у вас первым в случае ссоры? Он говорил: «Конечно, я, потому что я всегда был не прав». Вот за все годы, 20 лет они прожили, она единственный раз извинилась. Это для нее очень тяжело было.
— Когда? При каких обстоятельствах?
— Он не сказал, ну и я не стала допытываться. Он сегодня себя винит, что был достаточно с ней сух, ну и так далее. И он говорил, что Люся никогда не искала мужчину в своей жизни, она все время искала отца. И неслучайно она и Купервейса, и его называла «папой». Он говорил: «Я себя действительно чувствовал отцом, я звал ее дочкой и понимал, что ей безумно нужна защита, и когда она жила с Купервейсом, и когда она была со мной. И это не было игрой, это было так ест