Майкл Бом: «Я часто слышу от россиян, что они меня жалеют»

Завсегдатай российских ток-шоу рассказал, почему он выступает в роли «мальчика для битья»

20 ноября 2015 в 18:53, просмотров: 75104

Вечерний звон — Бом-Бом! «Вечерний звон» — это родные наши политические ток-шоу для полуночников, а «Бом» — это он, Майкл Бом. Который и является постоянным завсегдатаем этого ада, этой галимой пропаганды, этих духовных скреп.

Я понял, почему все с ним на «ты». Ну такой хороший парень (правда, парню на днях исполнилось 50!). Просто замечательный. Он пришел ко мне в редакцию, и мы отправились в наш ресторанчик… А все-таки мне захотелось заглянуть в его американскую душу…

Это не стандартное интервью. Лучше — просто разговор. Как в анекдоте: встретились русский с американцем, вот сидят они, взяли по 200 и болтают за жизнь. Правда, в нашем буфете алкоголь давно запретили. Но я был просто опьянен общением с этим парнем. А он? Нет, он был абсолютно трезв. Как истинный американец.

Майкл Бом:  «Я часто слышу от россиян, что они меня жалеют»
фото: Геннадий Черкасов

— Майкл, кто вас прислал? (Сразу после этого вопроса мы перешли на «ты».)

— Каким ветром занесло, да?..

— Ты опять русскими пословицами сыплешь?

— Ну, так ты ведешь допрос? Как это называется — явки…

— Да, пароли, имена, явки…

— Нет, никто меня не прислал, я по собственной инициативе, честное слово, клянусь. Я же «россиевед» по образованию и в России потому, что очень хочу работать по специальности.

— Как ты оказался в России? Расскажи.

— Вначале я занимался бизнесом. Только через десять лет пришел к журналистике.

— Каким бизнесом?

— Страховым. Там денег намного больше, могу сказать, чем в журналистике. Но не в деньгах счастье. Журналистика — гораздо интереснее. Ради нее я пожертвовал финансовым состоянием.

— Итак, ты приехал в Москву 17 лет назад, занимался бизнесом, страхованием… И вдруг перешел в журналистику. Почему?

— Я хорошо зарабатывал в бизнесе, но понял, что лучше заниматься тем, что тебе по-настоящему интересно.

— Когда ты приехал сюда, язык знал?

— Чуть-чуть. Русский язык я учил здесь. До сих пор я им занимаюсь, у меня учительница, один раз в неделю.

— Конечно, ты же публичный персонаж, выступаешь в ящике, тебе нужно хорошо говорить по-русски. Правда, недавно у тебя в этих ток-шоу появился конкурент — Марк из «Нью-Йорк пост».

— Нет, он мне не конкурент. Он занимает совершенно другую нишу.

— Ну да, у него другой образ. Телевидение — это образ, понимаешь?

— Ну, это то же самое, что Никонов, например, не конкурент с Жириновским. У них абсолютно разные стили, образы и ниши.

— Но делают они общее дело.

— (Смеется.) Вот и мы с Марком не мешаем друг другу. Здесь столько политических передач… Это тоже очень меня удивляет. В Америке нет политических шоу такого жанра.

— Значит, мы впереди планеты всей. Хотя на Украине, ты же знаешь, Шустер, Евгений Киселев по четыре часа кряду ведут свои шоу. Они поздно ночью заканчиваются.

— Я их не смотрю. Но меня удивляет ваша аудитория. Они смотрят все эти передачи?

— После того как началась Украина — да. До этого особого интереса не было, они существовали так, про запас. А теперь — Украина, Сирия — и пошло-поехало.

— Людям не надоело?

— Ты знаешь, нет. Это такая возгонка.

— Я просто удивляюсь. «Право голоса» — каждый день, «Время покажет» — каждый день. «Политика», «Поединок», «Воскресный вечер с Соловьевым», Минаев, Фадеев, Куликов…

— И в каждой из них выступаешь ты...

— Да, я, видимо, кому-то нравлюсь.

— Ты же понимаешь, что все эти люди — Соловьев, Толстой, Минаев, Фадеев — на службе. Им дают приказы, а они только отвечают: «Есть, товарищ командир!» Но все приглашенные тоже не случайны. И ты не случаен. То есть тобой манипулируют. Ты это понимаешь?

— Манипулируют, но не на сто процентов.

— Хорошо, перед тем как я тебя дальше буду разоблачать, скажи, ты сейчас какое издание представляешь?

— Я независимый журналист. Я ушел из «Moscow Times» год тому назад. Пишу только в блог на «Эхо Москвы», в «МК» иногда. Кроме того, я недавно преподавал курс на факультете журналистики в МГИМО. Это отлично, на мой взгляд, что вуз под МИДом пригласил меня в этом качестве, что он открыт для других, иногда «вражеских» точек зрения. Я это очень приветствую.

— Извини, а на что ты живешь? Понимаю, что это не американский вопрос, но мы же с тобой в России.

— У меня есть кое-какие сбережения.

фото: Из личного архива

Винтик пропаганды

— Итак, понимаешь, что ты очень важный винтик российской пропаганды?

— Ты имеешь в виду, что я им подыгрываю? Но иногда я ими манипулирую. Это не всегда игра в одни ворота. Конечно, преимущество за ними, огромное преимущество.

— Ну да, их много, а ты почти один.

— Иногда я выигрываю.

— В чем?

— Я могу говорить что-то очень меткое, очень критическое.

— Да, ты говоришь здравые вещи. Но люди у нас в России оглушены этим патриотизмом, Крымом. Думаешь, ты до них достучишься?

— Зрители разные. Для большинства — нет. Но есть важное для России меньшинство. Это я не из воздуха беру — они мне пишут.

— Но их очень мало. А есть массовый зритель в России. Когда только началась Украина, на наших ток-шоу была лишь борьба хорошего с лучшим: кто больше любит Путина и ненавидит Украину. Потом поняли, что нужен конфликт, иначе рейтинги падают. Стали приглашать кого-то с Украины, но тоже проверенных людей, как ты понимаешь. Того же Ковтуна, Олесю Яхно, Карасева… Вот и тебя также приглашают, потому что ты не опасен.

— Мальчик для битья, я знаю. Все мне это говорят.

— Да, мальчик для битья, правильно. Ты один (ну, иногда плюс Гозман и Надеждин), на тебя набрасываются скопом все эти орущие люди. Они тебя забивают своим криком, хамством… ну и своей логикой, логика там тоже есть. В результате люди видят образ Америки в твоем лице…

— У меня хороший образ — неофициальный «публичный дипломат».

— Этого мало. Ты же согласен, что ты мальчик для битья?

— В какой-то мере. Но если бы это был сто процентов проигрыш, я бы не участвовал в этом. Я не мазохист, понимаешь. Я участвую только потому, что вижу — есть какой-то выигрыш. Какой процент, я не знаю — 15%, 20%... Но согласись, если бы я все время и во всем проигрывал, это было бы странно.

— Ну, ты себе накручиваешь. Многие бы тебе не дали и одного процента.

— Иногда я что-то так метко говорю… Настолько метко, что у них бледный вид. Нет?

— Нет. Ты теряешься в общем хоре. Твои здравые мысли ни до кого не доходят. Телевидение — это не просто мы с тобой сели и поговорили. Там — образы, эмоция. А ты нормальный человек. Но нормальным там быть не предполагается, понимаешь?

— Тут ты уж сильно сгущаешь краски и слишком безапелляционно видишь ситуацию в черно-белом цвете. Есть нормальные, здравомыслящие люди среди участников этих программ (в том числе известные оппозиционеры) и, конечно же, среди зрителей этих ток-шоу.

— Но выигрывает тот, кто больше бьется в падучей, «выдает эмоции», кричит…

— Выигрывает — это дело субъективное. Для кого как.

— Еще раз: в России идет глобальная пропаганда с помощью ТВ. Ты в этом участвуешь как необходимый элемент. Значит, тобой пользуются. «Не только мной пользуются, но и я пользуюсь», — думаешь ты. Но так ты себя успокаиваешь, утешаешь. Может, честнее было бы вообще не приходить на эти программы, не участвовать в глобальной пропаганде? Ты думал об этом?

— Да, у меня только два варианта — участвовать или не участвовать. Если не участвовать, тогда и этих 10 процентов не было бы. Tак что мне стоит ходить на эти программы.

фото: Геннадий Черкасов

Кафка здесь уместен

— Тогда бы вся эта пропагандистская фигня дошла бы до абсурда, как при Брежневе, и был бы обратный эффект. Но ты решил участвовать — значит, прикрываешь всю эту пропаганду. Ты пешка в этой игре. И агент не ЦРУ даже, как все думают, а нашего ФСБ.

— Чушь полная! Служить власти — значит, петь их песню. Как ты знаешь, я постоянно критикую внутреннюю и внешнюю политику Кремля. Это странная «служба» в Кремле, согласись! К тому же зрители мне пишут, что им нравится, что я веду себя на ТВ дипломатично, в отличие от моих оппонентов. Они также часто пишут, что меня жалеют. А жалеют в России — значит, любят.

— Но среди множества оттенков «жалеть» по отношению к Америке, нашему стратегическому противнику, — это не самое лучшее чувство, я тебе точно говорю. Лучше бы ненавидели, и всё.

— Одни мне пишут: «Я видел тебя у Соловьева, и я тебя жалею». Другие пишут: «Я видел тебя у Соловьева, я тебя уважаю». Третьи: «Я тебя ненавижу, иди домой со своими американскими принципами».

— И ты не считаешь себя шутом?

— Нет, абсолютно!

— Ну да, шут — это твой американский коллега Марк, он больше под это подходит.

— Это некрасиво — называть человека шутом.

— Ты знаешь, шут у нас — это высокое понятие, он может быть самым свободным человеком. Только он говорит царю правду. Но ты сам мне сказал, что Марк — это шут.

— Некоторые так считают, не я.

— Но ты не будешь отрицать, что все эти шоу манипулируются.

— Контролируются.

— Да. И кому-то там показалось, что одного образа американца в виде тебя уже мало, и нужен другой, совсем уже карикатурный. Такой вальяжный, смотрящий на россиян через губу, — вот это Марк. Который будто только что сошел с карикатуры Бориса Ефимова. Ты знаешь Бориса Ефимова?

— Нет, не знаю.

— Он еще при Сталине рисовал карикатуры на американскую военщину. Дожил до 107 лет.

— Но у Марка добрый образ, не злой. Он совсем не похож на образ «американской военщины». Абсолютно безобидный. Ты говоришь, он смотрит свысока, — я так не считаю. А я — свысока?

— Ты другой. Тоже безобидный, но довольно... жалкий.

— Жалкий? Почему? У меня хороший русский язык. Ты сам себе противоречишь. Жалость и ненависть — это два разных полюса. Если они хотят образ врага… Но я не тот образ.

— Они не дураки. Абсолютный образ врага им не нужен. Им нужен такой спокойный, мягкий, но в результате жалкий персонаж. Скоро и на тебя как видного участника кремлевской пропаганды, как на Дмитрия Киселева, наложат санкции. Вот не пустят тебя никуда из России, будешь знать.

— Бред! Я никак не являюсь «частью кремлевской пропаганды», а с точностью до наоборот: я всячески пытаюсь на ТВ ей противостоять.

— Тобой управляют очень хитрые люди, а ты думаешь, что свободен.

— Я всегда говорю то, что хочу, причем очень критически к Путину. Ты можешь говорить, что я помогаю им создать шоу, спектакль. Но сказать, что я подыгрываю кремлевской политике, — ни в коем случае. И никто из руководства этих передач мне никогда не говорил: лучше не говорить об этом или об этом. Без цензуры.

— Ты это воспринимаешь очень упрощенно. Ты читал Кафку, Оруэлла, Замятина?

— Кафка здесь уместен. «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», как едко говорят тут.

— Вот, молодец. Поэтому не упрощай то, в чем ты участвуешь.

— А ты не участвуешь в этом?

— Я это оцениваю. Я не участвую в этих позорных ток-шоу. Зачем ты на них ходишь? Может, для собственного тщеславия?

— Не для тщеславия, нет. Я делаю это, потому что мне дают возможность высказываться. Я понимаю, что все против меня. Я понимаю, что меня перебивают. Но когда не перебивают, я могу говорить то, что я хочу. Дают мне эту возможность, и я хочу пользоваться этой возможностью, пока она есть. А оставаться дома и жаловаться, что все плохо, — это не дело. А по-твоему, что все, кто поддаются на это, идут туда, — это дураки?

— Я так не говорил.

— Но ты говоришь, что раз я не понимаю, что мной манипулируют, значит, я не очень умный. Это по твоей логике.

— Нет, никто тебя дураком не называл. Ты умный человек.

— Тогда на кого я похож, по-твоему?

— На наивного человека, в лучшем случае. А в худшем — на агента кремлевской администрации или ФСБ.

— Я категорически против этой формулировки.

фото: Из личного архива
В студии «Эха Москвы».

Без авось в голове

— Ты телезвезда у нас теперь.

— Нет, это громко сказано. Это Соловьев телезвезда.

— Придет время, и эту телезвезду будут судить — за пропаганду войны и ненависти. Но бог с ним. Скажи, тебя узнают на улице?

— Иногда.

— Приятно?

— Иногда приятно, иногда очень муторно, потому что меня задерживают. Они хотят со мной говорить, а мне зачастую некогда обсуждать злободневные темы. Но это не каждый день.

— Ну и прекрасно. А как ты здесь живешь, Майкл?

— Езжу на метро. У меня вообще нет машины.

— У тебя квартира?

— Да, я снимаю.

— Я слышал, ты недавно женился?

— …И развелся. С русской девушкой.

— То есть ты такой одиночка?

— Нет, почему. Я хочу жениться еще раз, я хочу семью.

фото: Геннадий Черкасов

— Но раз ты здесь так популярен, я думаю, много девушек в России хотели бы с тобой соединиться.

— Дело не в количестве, а в качестве. Надо по любви. По-другому, мне кажется, это обречено на провал.

— Ну, Майкл, какие твои годы, тебе всего полтинник, у тебя все впереди. Ты окончил Колумбийский университет, жил в Нью-Йорке. Как тебе американское ТВ?

— Я его там не смотрел, некогда было. Я слежу за Россией, это приоритет. Мне не хватает времени на американское телевидение. Очень часто меня спрашивают про популярные американские сериалы, но я их не знаю, не смотрю.

— А наши неполитические шоу, Малахов?

— Я у него был два раза. И у Бори Корчевникова в «Прямом эфире» тоже был. Он хороший человек.

— Хороший? Ты помнишь, как он про Немцова программы делал, про его «любовниц»? Гадость какая! Это же по заказу.

— Но он очень хороший человек. А Соловьев и Толстой — просто душки.

— Они все хорошие, когда спят зубами к стенке. Ну, когда не ведут свои программы. А как тебе Россия вообще? Ты, наверное, обрусел уже?

— Отчасти. Все равно я американец.

— А что в тебе осталось американского?

— Прагматизм. У меня нет русского «авось».

— Да, авось подкрался незаметно. Раз, и ты уже наш.

— В данный момент у меня нет медицинского страхования. И я, как русский, думаю: «Авось пронесет». Я здесь многих русских спрашиваю: «А если у тебя будет серьезное заболевание?» «Тады ой», — отвечают они.

— Ты бегаешь по утрам?

— Нет, занимаюсь в зале. Кстати, вместе с Соловьевым. Только в разное время. Он фанат этого дела, между прочим.

— А ты хоть раз напивался в стельку?

— В хлам? Нет. На Новый год только дома немножко. А на улице — нет. И на выходные я не пью. Евреи не пьют — во всяком случае, так считают в США.

— Евреи? Ты ничего не знаешь про евреев. Да за милую душу! Довлатова хотя бы перечитай. А кто у тебя в Америке живет?

— Родители, брат, сестра. Вот через два дня я уезжаю на день рождения мамы. Юбилей, 75.

— Тебя здесь в Москве еще не останавливали в темном переулке, чтобы поговорить по душам?

— Жестко? Нет, не было ни одного случая. Даже с пьяными ничего похожего на нападение не было. Сколько здесь живу — ни разу. Только в Нью-Йорке меня ограбили. Я чувствую себя в безопасности в Москве. Вечером хожу на фитнес, возвращаюсь домой поздно. И — тьфу-тьфу, ничего со мной не было. Еще не вечер, правда.



Партнеры