Сегодня Ирина Павловна, дочь маэстро, вспоминает на страницах “МК” о своем великом отце…
* * *
Первые уроки балалайки Павел Иванович брал еще у своего папы, на Украине, потом — Ленинград, поступление в музыкальный техникум, в консерваторию. Но тут постучалась в двери война.
— Война началась — он был на втором курсе Ленинградской консерватории, — вспоминает Ирина Павловна.
…Во время блокады отец работал в Радиокомитете. Характер, воля — железные, они-то, возможно, и спасли. В его ленинградской квартире было много птичек, очень их любил — канарейки, щеглы; при клетках, конечно, насыпан птичий корм — семечки всякие. А в блокаду выдавался лишь маленький кусочек хлеба на день. Так отцу помог выжить этот корм. Лепил лепешки — разводил столярный клей с семечками и жарил. Сделал печечку из большой круглой железной банки, которую привез из поездки по Дальнему Востоку — какие-то иностранные конфеты… В этой коробке он вырезал окошечко, закладывал туда палочки, зажигал и жарил. “А кусочки хлеба, которые выдавались, я тоже не съедал целиком”, — рассказывал. Подсушивал, разрезал на маленькие квадратики и рассасывал каждую штучку, никогда не жевал. Растягивал кусочек на целый день, пока сам во рту не рассосется…
— А вы в этот момент где были?
— Нас с мамой отец отослал в Киров еще до блокады. Сам же остался. Это была большая квартира — 12 комнат, до войны человек двадцать там жили…
…Потом много народу уехало, хотя кто-то еще находился в квартире. Отец спал, разумеется, одетый, все уже отключили — ни света, ни воды. За водой на Неву ходили. И если ее наливали в кастрюлю, то за ночь эти полкастрюли промерзали насквозь. Поэтому спал в шубе, шапке, рукавицах. А утром вставал и обходил все комнаты — жив кто? “В один день как-то встал — никого не осталось, умерли. Тогда просто ушел и больше в эту квартиру не возвращался. Побрел в Радиокомитет, там спал на бильярдном столе…”.
А в Радиокомитете организовали артистические бригады, которые ездили по еще работающим заводам-фабрикам, давали концерты… Вскоре у Павла Ивановича открылась язва желудка, горловое кровотечение, его отправили по Дороге жизни в госпиталь, в Киров.
Ну а как подлечили, назначили в оркестр Балтийского флота — выступать на разных кораблях с концертами. Поэтому всю жизнь очень трепетно относился к военным наградам — ордену Красной Звезды, медалям…
* * *
— Вашему отцу выпало постоять за пультом оркестра имени Н.П.Осипова, это же так заманчиво, но он все равно вернулся к балалайке…
— Да, представьте. Итак, после войны он наконец закончил консерваторию. Причем два факультета — дирижерско-хоровой и как руководитель оркестра русских народных инструментов. В начале 60-х его пригласили в оркестр им. Н.П.Осипова, где он стал художественным руководителем. Очень любил это дело, много ездил, солировал, дирижировал, отцу даже — то ли в Ташкенте, то ли в Алма-Ате — предлагали идти в театр на должность главного дирижера. “Я подумал и решил, что нет, люблю только свою балалайку”.
— Да и за рубежом активно гастролировал… Это как витрина русского искусства — показывали все лучшее!
— Помню, в одной группе с ним Ойстрах был или такой замечательный пианист Зак, солисты Большого театра. Все страны мира объездил. Принимали великолепно. Зал вставал всякий раз! И — что важно — воспринимали не как экзотику, а как самого настоящего музыканта — наряду с великими…
Я считаю, это именно его заслуга, что народное искусство поднялось на такую высоту — ведь начали играть настоящую музыку: Листа, Паганини, Бизе. До него класс игры на балалайке был совсем иной, я-то музыкант, кое-что понимаю. И сейчас мало кто так играет. Там и голова, и сердце, и серьезное консерваторское образование. Общая культура, любознательность. Отец много читал, много музыки слушал. Того же Рахманинова, своего любимого… До последнего просил меня его ставить: “Найди, пожалуйста, Первый концерт!”. Принесли. Слушал и плакал. Это единственное, чем его можно было развлечь перед самой смертью. Смотрю, затих. Заглядываю: “Пап, может, тебе музыку включить? Какую?”. — “Реши сама”. Любил Шопена, Вивальди… Сам неплохо играл на рояле, гитаре, хорошо пел.
* * *
Павел Иванович играл на балалайке мастера Налимова. Два инструмента было в его арсенале. Но один позже продали — просто жили на эти деньги в последние годы, ничего другого не было…
— То есть известнейший на весь мир музыкант ничего так и не нажил?
— Ни-че-го, абсолютно! Помню, как мы поменяли свою огромную ленинградскую комнату на московскую 14-метровую, на Кузнецком Мосту. Комнатка, как трамвай, длинная, разделена фанерной перегородкой — с одной стороны их с мамой кровать стояла, с другой — платяной шкаф, тут я спала на раскладушке… Плюс еще стол, пианино, книжный шкаф — нет места! Папа занимался в общей ванной комнате, деваться было некуда. И это продолжалось долго, пока мама сама не занялась “квартирным вопросом”, не пошла с документами по инстанциям.
А отцу это было не важно. Я пригласить друзей из ЦМШ не могла — там же элита училась, просто было стыдно. У нас висела “лампочка Ильича” — одна тусклая голая лампочка под потолком, и я на первую же стипендию купила люстру… Так что какие там деньги!
…В 2000-х Павел Иванович жил на улице Тимура Фрунзе; еще в свои 85 ходил в Гнесинский институт преподавать, но потом уж студенты приходили сами, обожали его! За консультациями со всего бывшего Союза съезжались. И ни с кого денег не брал, для него это просто дико…
— Хотя и обожаем ребятами, но при этом был очень строг. Потому что его профессия, “народное дело” стали смыслом жизни. Требовал не только технически точной, вдумчивой игры, а даже таких вещей, как внешний вид, — сам любил красиво одеться, его считали самым элегантным мужчиной в академии. И студенты никогда не ходили расхлябанными! За