«Витя, береги себя, нас отстреливают»
— Вас не коробит такое название — автор сценария, не обижает? Ведь не писатель же.
— Нет, в писатели я не гожусь, я драматург. Кроме сценариев у меня 17 или 18 пьес, которые в принципе все поставлены в стране и до сих пор хорошо идут. То есть я чистой воды драматург театра и кинодраматург. Такое вот двухголовое создание.
— Что за жизнь в вашей среде? Вот среди поэтов-песенников все непросто, там свои тараканьи бега. Ну а вы насколько зависимы от режиссеров? Или они от вас?
— Я уже сам стал режиссером, девятую картину снимаю. Только некоторые назову: «Сонька Золотая Ручка», «Одиночество любви», «Белая ночь, нежная ночь», сейчас «Подземный переход», восемь серий для Первого канала. То есть я уже десять лет как режиссер.
— А зачем вы пошли в режиссеры? Так мешала зависимость, хотелось свободы, новой самореализации? В советское время вы были одним из лучших, если не лучшим киносценаристом, а какой вы режиссер — этого еще никто не знает.
— Некоторые называют советский период ледниковым, но какое кино снимали! И какие кинодраматурги: Габрилович, Гребнев, Галич, который потом уехал. Была школа кинодраматургии замечательная. В советской системе, кинематографической в том числе, выращивали таланты. Я человек сельский по корням, из Ростовской области. Потом переехал на Украину, украинскую школу с трудом закончил, так и не постиг украинского языка как следует. Но меня заметили, и мой учитель Вайсфельд холил меня и лелеял. И еще Брагинский помогал, которого я до сих пор почитаю. Он вообще считал, что я буду лучшим сценаристом Советского Союза. В общем, так и вышло. Официально года четыре или пять Союз кинематографистов награждал меня пишущей машинкой как лучшего сценариста СССР. Сейчас это все накрылось с грохотом и вонючей пылью, кино экранное теперь не существует, есть блокбастеры. Осталось только телевизионное кино. Таких режиссеров, как Элем Климов, Сергей Бондарчук, Андрей Тарковский, больше нет. Нет школ режиссеров, сценаристов. Их в огромном количестве выпускают из ВГИКа, но куда потом эта публика девается? Она идет на поток, люди пишут эти бесконечные ситкомы. Все превратились в ремесленников, клепают-клепают, немного зарабатывают, да и никому то, что они делают, по большому счету не нужно. Были личности, сейчас их нема, как говорят в Одессе.
— Что значит «нет личностей»? Куда же они делись? Ведь легче всего кивать на время и ворчать. Так куда же исчезли личности, по-вашему?
— Они исчезают в тлен, в серость, в ту страшную ситуацию, когда наша страна стала страной потребления. А такая жизнь диктует творцам свои планы и принципы.
— Но в советское время, когда государство диктовало свои принципы, было множество людей, которые этим принципам все-таки не поддавались, гнули свою линию. А сейчас что мешает не поддаваться принципам коммерции?
— Кому вы покажете сейчас фильм «Полеты во сне и наяву»? И «Родню» не будут смотреть в кинотеатрах, и «Здравствуй и прощай». Разве что осталась пожилая публика, ностальгирующая по тому кино. А молодые уже не понимают, что такое хорошее кино, оно им на фиг не нужно.
— А почему же тогда так смотрели «Остров» Лунгина и «Елену» Звягинцева?
— Да, попало, что-то произошло. Видимо, ранее запретная тема веры, церкви, служения Господу была под определенным общественным запретом, невниманием, и когда Лунгин снял «Остров», вдруг оказалось, что для публики это интересно. Ведь раньше никто этого не касался так глубоко. Так же, как фильм «Высоцкий», хотя к нему можно по-разному относиться. Но люди-то пошли в кинотеатр.
— Ну вы сравнили!
— Да, это мое мнение. Но я-то перечислял фильмы по своим сценариям, на которые народ больше не пойдет. Ведь «Полетам во сне и наяву» дали третью категорию и выпустили тиражом 800 копий. Это было унизительно. Картину показали так называемым третьим экраном, то есть утром и после десяти вечера. Но она немедленно стала событием.
— Потому что тогда вы попали, Виктор Иванович. И режиссер Балаян, и Янковский. И прорвали этот «железный занавес», который вам устроило государство.
— Но государство позволило это сделать. Я глубоко почитаю советскую власть, потому что при достаточно жесткой идеологической цензуре она все-таки позволяла развиваться кино в очень большом диапазоне, от Гайдая до того же Тарковского. Если бы я сейчас с чемоданчиком с железными уголками по бокам пришел в Москву, хрен бы вы меня нашли и хрен бы брали у меня интервью. А тогда меня заметили, потащили.
— Да, действительно, можно сколько угодно называть блестящих киносценаристов советского кино: Дунский с Фридом, Ибрагимбеков, Бородянский, Миндадзе, тот же Брагинский.
— Я был недавно на канале «Россия». Смотрю, передо мной идет какая-то тяжелая шаркающая фигура, но мощная. Глядь — а это Эдик Володарский. Поздоровались, он посмотрел на меня: «Витя, береги себя, нас отстреливают. По-моему, нас осталось двое из того великого поколения». Назовите мне сейчас заметного сценариста из молодых. А ведь раньше меня знала вся страна, на мои фильмы ходили, как на сценариста.
«Никита закусил удила, сказал: «Я теперь „Нику“ буду уничтожать!»
— Почему вы так говорите сами про себя? В этом нет гонора, может быть, завышенной самооценки или постоянного соперничества с режиссерами — кто же сам