Мы встретились в преддверии юбилея художника, но разговор сложился не глянцево-парадный, от которого за версту веет скукой, а самый настоящий, по душам. Никас рассказал о своем детстве — вольном и не слишком сытом, о неистовых влюбленностях юности, о зрелости с ее осознанной работой над собой и о своих сегодняшних намерениях, наверное, самых главных в жизни: найти единственную незабвенную и еще раз, уже совершенно сознательно, познать отцовство.
— Никас, что для вас грядущий юбилей?
— Я не ощущаю себя на 60 лет, но это юбилей, и он должен состояться. Хотя для меня это не больше чем простая фиксация цифр. Пусть ваши читатели сами решают, сколько мне лет: 20, 48, 95, насколько я стал мудрее, опытнее или наивнее. Жизнь идет, чем дальше, тем реже встречаешь людей, которые тебя понимают, но это, наверное, неизбежно. А вот в работе как раз наоборот — с опытом открываются новые возможности: в поиске новых техник, в экспериментах. Например, в моде: с платьями Светланы Лялиной. Когда мои работы оказались на тканях, они прозвучали совершенно по-новому. В театре тоже много интересных проектов. А недавно я разрабатывал эмблемы городов-героев, где 45 флагов должны объединяться общей идеей. Результат моих трудов скоро будет представлен президенту. Параллельно я курирую Грековское училище, где когда-то учился. И, конечно, благотворительность. И многое, многое другое.
— То есть медийность для вас — во многом такая вот работа?
— По-своему, конечно, работа. Обидно другое. Сколько ни убеждай в этом те же СМИ, их повседневные добрые дела не удовлетворяют, они хотят крови, трагедий, того, что сегодня привлекает внимание невзыскательной публики. Скандалы предлагаются людям вместо того, чтобы развивать позитивные бренды, продвигать имена благотворителей, меценатов. Поддерживать известных людей искусства и науки как символы нашей страны и тем самым не только способствовать благотворительности, но и поддерживать музыку, литературу, привлекать к ним интерес. Не вестись на провокации — кощунство в храмах, мерзкие инсталляции на Красной площади, на сиюминутные события, которые затеваются исключительно для привлечения внимания, а пропагандировать добро, высокий уровень культуры, духовные идеалы.
— Почему ваша благотворительность так сильно завязана на православии?
— Я — верующий человек. Но моя благотворительная деятельность не зациклена на православии. Мне не важна конфессиональная принадлежность или религиозность тех, кому я помогаю. Я помогаю детям, помогаю тяжело больным, помогаю сохранять природу. Участвую в благотворительных аукционах, даю мастер-классы. Я рад, что сотрудничаю с Лео Бокерией, с Леонидом Рошалем. Я помогаю дому слепых в интереснейших программах, помогающих незрячим осязать картины. Участвую, например, в проведении Русского бала в Вене, который проводится для поддержания русской культуры в зарубежье. Ежегодно я жертвую на него 15 тысяч евро и при этом даже не еду туда. Но я даю деньги, потому что понимаю, что это важно и для русских, оторванных от родины, и для общего восприятия нашей страны в Европе. Я уверен, что всякий известный человек должен помогать и близким, и дальним. Тем более православный.
— Вы воцерковленный человек, ходите в храм?
— Да, хожу. Исповедаюсь, да, я грешен.
— А в чем вы грешны?
— Да во многом. Накричал на сотрудницу, уже грех. Заставил вас ждать, позволил себе съесть что-то сладкое, не постное... Грехов много...
— Вы воспитывались в православии или пришли к Богу в течение жизни?
— Я воспитывался в православии, но к Богу пришел сам. В детстве я носил крестик, и во втором классе меня уличили, выставили перед всем классом, показали мой крестик пионерам, а с меня сняли красный галстук и сказали: «Посмотрите, какой он!»
— Вы испытали тогда протест или страх перед осуждением большинства?
— Я испытал неловкость. Я помню, когда я был еще в детском садике, мне было тогда два с небольшим года, я описался в кровати. И меня также выставили пред всеми детьми. Мне было неуютно, но страха не было. Я предпочитаю вспоминать другие моменты моей жизни: как в три года пытался остановить трофейную машину, и она практически задавила меня, помню, что тот день был очень жарким... Помню, как мама кормила меня молоком, а братьям резала яблоко. Мякиш — трехлетнему брату, а кожуру — старшему. И мне тоже хотелось не молока, а кожуры от этого яблока. Я помню первую любовь в четыре рода.
— Первая любовь случилась в четыре года?
— Да. Девочка меня поцеловала и сказала: «Теперь поцелуй меня!» — а я убежал. Хотя она мне очень нравилась. Я многие вещи помню...
— Большая социальная разница между вашим детством и вашим сегодняшним днем? Сколько социальных ступенек вы преодолели?
— Я никогда не добивался продвижения по социальной лестнице, никогда не фиксировался на том, чтобы «быть начальником цеха!», я был романтиком. О будущем не думал, лазал с друзьями по чужим садам, в нас стреляли солью...
— Попадали?
— Попадали, конечно! Мы бежали на Волгу, отмачивались. И я хотел стать садовником, говорил: «У меня будет много деревьев, и я буду бесплатно раздавать яблоки!» Весь город готов был накормить! Когда в бараках, где я родился, устраивали свадьбы или дни рождения, все было вкусно, пахло замечательно, но подавали на скорую руку, некрасиво. И я говорил: «Обязательно буду поваром! У меня все будет красиво!»
— Вы хорошо учились?
— Я учился нормально, но хулиганистый был, подвижный, энергии много было.
— Гиперактивный?
—