— В последнее время, несмотря на весь развлекательный характер юмора, многие шутки воспринимаются весьма серьезно...
— Пока еще не всегда, но такая тенденция намечается. Иногда на шутки действительно реагируют очень серьезно. Мы вообще ко многим вещам стали относиться серьезнее, чем следовало бы.
— На ваш взгляд, с чем это связано?
— Вот уж не знаю, может быть, эволюция. А может быть, контрэволюция.
— Тем не менее за последние недели вам дважды пришлось так или иначе оправдываться за шутки после того, как на выпуски вашей программы довольно жестко отреагировали официальные лица. Что вы испытываете, когда разные чиновники вдруг кипят от злобы после эфира развлекательной программы: разочарование, опасение, может быть, это вас только подзадоривает?
— Не могу сказать, что меня все это радует. Если честно, я человек неконфликтный и не люблю находиться в состоянии открытой злобной схватки. Меня это не подпитывает, как некоторых моих коллег, которые купаются в этом, как лещи в бульоне. Скорее я стараюсь пригасить ситуацию и дать понять, что никакого злого умысла здесь нет. Юмор может быть разным... Кому-то смешно, а кто-то обижается.
— В вашей программе есть рубрика, посвященная извинениям, и обычно в ней чувствуется некоторый сарказм. Но после рождественского выпуска «Вечернего Урганта», когда вас стали обвинять, наверное, во всех смертных грехах, вы, возможно, впервые, попытались объяснить свою точку зрения...
— Я хорошо знаю, что если люди обижаются и ты начинаешь извиняться издеваясь, то это ничего не даст. Уж лучше вообще не извиняться. В то же время, извиняясь, ты должен пройти между двумя скалами. На одной написано «оправдание», на другой — «издевательство». То есть нужно попытаться объясниться, не издеваясь, но и не оправдываясь. Я не всегда согласен с упреками в мой адрес. И передо мной точно никто не будет извиняться, как бы я ни обижался на то, что на меня обижаются.
— С учетом всего вашего опыта работы в эфире можете ли вы обозначить темы, на которые в России лучше не шутить?
— Это не только темы. Это еще и люди, и даже регионы. У нас большая страна, в которой есть все, как когда-то в Греции. И с каждым годом того, над чем лучше не шутить, становится все больше. Если вспомнить, над чем у нас шутили и что говорили лет двадцать назад, то можно очень удивиться. Он пошутил на такую тему, а мы почему-то не сожгли его на костре. Но мне кажется, что настоящего богохульника, расиста, гомофоба, женоненавистника, шовиниста и попросту ублюдка видно сразу. Ему и шутить не нужно. Другое дело, когда ты сам обязательно хочешь отыскать врага. Многие живут в ощущении, что мы в плотном кольце врагов и предателей. Но если вернуться к запретам, то никакого черного списка выражений, тем и набора фотографий у нас нет. Есть некоторое природное чувство животного страха, оно нами движет и управляет.
— С другой стороны, может быть, не имеет большого смысла воспринимать всерьез гнев официальных лиц. Не исключено, что лично к вам у них никаких претензий нет, просто им хочется погреться под солнышком популярной передачи...
— Вот уж никогда не думал об этом. Но, конечно, было бы лучше, чтобы славные звонкие имена людей, которые занимаются государственной деятельностью, получают и распределяют деньги из бюджета, чаще звучали во время перечислений добрых и полезных дел, чем в ситуациях, когда они кого-то уличают, обличают или арестовывают.
— Любой телепроект — это коллективный труд. Сколько человек нужно для того, чтобы придумать шутки для каждого выпуска?
— Нас, наверное, человек тринадцать. Но это не означает, что мы все вместе сидим и думаем, как одно слово сказать. Все занимаются разными вещами. Коллектив у нас делится на полевые бригады человек по пять, и у каждой своя работа.
— Окончательное решение по поводу того, что идет в программу, принимаете вы?
— Наверное, но при этом я человек, который слышит другую точку зрения. У меня нет такого: «Мне не нравится, я это говорить не буду!» Я человек сомневающийся и рефлексирующий, поэтому все время думаю: смешно это или не очень, нужно это говорить или не нужно, обидим мы кого-нибудь или не обидим?
— Вы еще и продюсер, и это именно та работа, которая с иронией не имеет ничего общего...
— Я больше продюсер творческий, чем коммерческий, но, конечно, принимаю решения, от которых что-то зависит.
— И какой вы начальник?
— Да тряпка я, если честно. С момента создания программы так никого и не уволил. Дожидаюсь, когда люди уходят сами, и даже думаю, что нужно поуговаривать, чтобы остались.
— Многие из тех, кто смотрит ваши программы или были на концертах, которые вы вели, могут подумать, будто у вас просто не бывает плохого настроения. Можно ли себе представить ситуацию под условным названием «Иван Андреевич сердится»?
— Я могу рассердиться, когда что-то идет не так или не подготовлено. Вот недавно пришла к нам Бонни Тайлер, и нужно было музыку включить в начале передачи, но все об этом забыли. И я стою перед мировой звездой, объясняю ей, что сейчас мы найдем «Айфон» и вашу песню в колонку включим. Мне было страшно неловко, я потом очень рассердился и матерился в стену.
— Передача в эфире уже восьмой год. Это не рекорд для телевидения, но приличный срок для ежедневной развлекательной программы. Когда все начиналось, вы рассчитывали, что это надолго?
— У нас такая программа, которая не может появиться, а потом исчезнуть после нескольких выпусков. Ты должен быть включен все время в этот процесс. Мы этим живем и хотим, чтобы зрители это понимали. Вот пришел коронавирус, и мы, как и все, его боимся, но хотим на эту т