Аккурат посередине неширокой (но не такой уж и узкой) костромской речки стояла на двух якорьках, чтобы не вертело течением, дюралюминиевая рыбацкая “Казанка” с мотором. Экипаж ее составляли два московских отпускника из числа тех, кто из года в год ездит не на южные курорты, а в заветные костромские места. Тут у рыбаков были знакомые издавна гостеприимные местные семьи, проживающие в прохладных домах, где можно спать на сеновале и в ус не дуть. После нескольких наездов такие места бывают обыкновенно овеяны легендами насчет рыбацкого и охотничьего фарта.
Когда-то, в относительно молодые годы, отпускники похаживали после вечерней дойки на колхозную ферму попить парного молочка и завязать отпускные амуры со смешливыми доярками, но с того времени и ферма закрылась, и доярки куда-то все исчезли. Остались лишь кое-какие приятные грешные воспоминания, но, читатель, кто по молодому делу без греха…
Эти люди — Борис Трифонович и Семён Сергеевич — ровесники в районе около пятидесяти лет, служили на невысоких постах в столичном министерстве, дружили семьями, болели летом за футбол, зимой за хоккей. Вместе брали отпуск, вместе когда-то охотились, но с годами девальвировались в звании до рыбаков. Как водится, совместный отдых часто превращался в бесконечный диспут, большей частью по исключительно пустяковым темам, что на самом деле и требовалось уставшим от бумажной рутины мозгам.
Известно, спорить русский человек горазд неимоверно и в споре достигает такого накала принципиальности, что прибегает даже к рукоприкладству, но до этой критической стадии между Борисом Трифоновичем и Семёном Сергеевичем давно уже не доходило. Такое бывало раньше, но ведь кто старое помянет, тому глаз вон. Хотя, как его забудешь, это старое, если оно вечно актуальное?
Когда-то они любили жарко дискутировать и по многу часов митинговать на Манежной площади, зачитывались свободной прессой, но со временем стали консерваторами, придя к трезвому выводу, что зря, пожалуй, топтали Манежную. Не за того, кажись, горло драли.
В разные годы они спорили о разном, но всегда горячо, до саднящей даже обиды, до твердого, раз навсегда, обоюдного решения никогда больше не то что в отпуск — на мирный дачный шашлык не съезжаться.
Мирились к вечеру, у котелка с ухой под стопку–другую водки, охлажденной в ключевом холоде. Блаженствовали. Дурманными, сладкими летними ночами видели они сны про постылое, но все же родное министерство. Про куртуазную любовь к озорным дояркам почему-то вот не снилось даже и на отдыхе в скромном костромском раю.
В связи с этим печальным обстоятельством оба подумывали бросить курить. Покуда же, отдыхать так отдыхать, смолили в лодке толстые вонючие сигареты и собачились насчет гениального осьминога Пауля, который с немецкой педантичностью, даром что из тропических морей, предсказывал результаты игр чемпионата мира по футболу.
— Это же идиотизм, Боря, — горячился Семён Сергеевич. — Какая-то тварь в аквариуме якобы знает наперед, чья победа. Тут без разных штучек-дрючек не обходится, поверь на слово. Развели, понимаешь, хиромантию. Знаешь, какие бабки на тотализаторах делаются?
— Я бы сыграл, — отвечал Борис Трифонович, — но у меня нет возможности лично скормить Паулю устрицу. Без присутствия прессы.
— Ты знаешь, — спрашивал Семён Сергеевич, — почему эта премудрая тварь не ошибается?
— Почему?
— Потому что в прохладной воде его держат. В такую жару ему самый кайф. У него мозгов прибавляется, — солидно молвил Семён Сергеевич. — Я бы его, гада, сварил и съел.
— А ты осьминога пробовал?
— Большого нет.
— И не советую. Как вареная кроссовка.
— Да ничего, осилил бы. Если, к примеру, его, гада, присолить, да поперчить, да под соевый соус, да под это самое, то я бы смог.
— Под это самое, а давай, кстати, сообразим, раз не клюет, — под это самое лучше селедочка, да малосольный огурчик, да чесночная греночка.
— А после этой греночки стать возле дамочки в троллейбусе, — засмеялся Борис Трифонович, — и сделать энергичный глубокий выдох.
— Ты не романтик, Трифоныч, — огорченно заметил Семён Сергеевич.
— Нет, Сергеич, не романтик, — легко согласился Борис Трифонович. — Я, как и ты, человек скучный, но умный. Я против предрассудков и в чудеса не верю принципиально. Их не бывает ни в жизни, ни в живой природе. Давай примем, товарищ.
— А давай!
Приняли. Повторили. Как-то даже им захорошело.
— Ты вот говоришь, Пауль — чудо. А чудес, повторяю для невменяемых, не бывает. Чудеса все окончательно повывели. Чудо не рыночное понятие, — рассудительно повел речь Семён Сергеевич.
В рассудительности этой, правда, чуткий слух расслышал бы первые раскаты близкого яростного спора, но тут что-то во внезапно изменившемся облике Бориса Трифоновича повергло Семёна Сергеевича сперва в сильное изумление, а потом и в неподдельный страх. Ему подумалось, что друга внезапно хватил тепловой удар, а то и что похуже.
Борис Трифонович багряно покраснел, поднял над лодкой трясущийся указующий перст и сказал, сильно заикаясь, чего за ним раньше никогда не водилось:
— Чу-чу-чудес не б-б-бывает? П-п-посмотри!
Семён Сергеевич повернулся и увидел нечто невероятное: из кустов на низком левом берегу речки вышел громадный лось с неимоверно большими развесистыми рогами, вошел в воду и поплыл прямиком к лодке. Рога его при этом были похожи на кряжистый могучий куст, плывущий почему-то по реке.
Борис Трифонович пришел в себя, и оба приятеля вмиг почувствовали себя не неудачливыми рыбаками, а удалыми охотниками. Добытчиками. Мужиками, иначе говоря.
— Так! Капроновый трос у нас есть. Молоток есть. Только подплывет, ты его, Сеня, со всей силы молотком промеж рогов. Поднимай якоря! Сейчас я его заарканю!
Оживший Борис Трифонович в мгновение ока изготовил из бухточки капронового троса лассо с большой петлей, как заправский ковбой крутанул его залихватски над головой (причем ощутимо качнулось его кругленькое пузцо) и стал подманивать лося:
— Давай сюда, сохатый! Не боись, мы безоружные.
Лось и не собирался бояться. Течение сносило его прямо к лодке, причем лось явно наслаждался купанием и что-то меланхолично жевал толстыми губищами.
Н