Константин Малофеев: "Появилась боязнь, что Путин уйдет"

По мнению лидера российских монархистов, ВВП был бы прекрасным царем

13.03.2018 в 17:46, просмотров: 19570

Президентская кампания подходит к концу, но дискуссия о том, как нам обустроить Россию, только разгорается. И все громче в этом споре голос российских монархистов. Каким они видят продолжение нынешнего политического тренда? На вопросы «МК» отвечает известный предприниматель, председатель Общества развития русского исторического просвещения «Двуглавый орел» Константин МАЛОФЕЕВ.

Константин Малофеев:
«Коронация Николая II в Успенском соборе Московского Кремля 14 мая 1896 года». Художник Лауриц Туксен.

СПРАВКА "МК"

Малофеев Константин Валерьевич, родился в 1974 году в городе Пущине Московской области. В 1996 году окончил юридический факультет МГУ им. М.В.Ломоносова. В 2005 году основал инвестиционный фонд Marshall Capital Partners, в 2014 году — телеканал «Царьград». В июле 2014 года МВД Украины открыло в отношении Малофеева уголовное производство по подозрению в «пособничестве незаконным вооруженным формированиям на территории Украины». В том же году он попал в санкционные списки США и ЕС. С 2015 года — председатель совета директоров группы компаний «Царьград». 6 ноября 2017 года избран председателем Общества развития русского исторического просвещения «Двуглавый орел».

— Константин Валерьевич, возглавляемое вами общество «Двуглавый орел» призвало недавно к тому, «чтобы предстоящие выборы стали последними, чтобы демократические испытания наконец закончились и к 2024 году в России была восстановлена наша национальная монархическая форма правления». Как вы сами оцениваете вероятность того, что этот сценарий осуществится в указанный срок?

— Шансы, как обычно, 50 на 50: или получится, или нет. Тем, кому это кажется невозможным, напомню, что в 1985 году никто не предполагал, что через шесть лет Советский Союз прекратит свое существование. И за год до присоединения Крыма тоже никто не думал, что такое случится. Людям свойственно представлять будущее, основываясь на том, что они знают о прошлом. Так устроено наше сознание. Но логика исторических процессов работает по-другому.

— Но в своих прежних интервью, двух-, трехлетней давности, вы высказывались несравнимо более осторожно. Мол, народ пока не готов к возвращению монархии и когда будет готов — неизвестно. Что-то изменилось за эти годы?

— Да. Появилась боязнь того, что Путин уйдет. Согласно действующей Конституции он должен сделать это в 2024 году. На мой взгляд, только его личный гений, масштаб его личности, самоидентификация его с Россией позволяют нивелировать системные недостатки демократии. В случае если вместо Путина будет личность меньшего масштаба — а равновеликую личность трудно сегодня представить, — боюсь, что эти дефекты выпрут со всей яростностью. И вместо развития мы получим отскок в 1990-е годы — хаос, интриги, борьбу за власть. Чего очень хотелось бы избежать.

— Но есть ведь куда более простой способ продлить путинское правление — отменить ограничение по срокам пребывания на президентском посту. Это не решит проблему?

— По сути, это будет эрзац монархии. Посмотрите на Китай: по предложению центрального комитета компартии сняты ограничения на срок действия полномочий председателя КНР. Это говорит о стремлении руководства Китая к восстановлению империи как формы правления. Но зачем нам прибегать к какой-то суррогатной форме, если можно напрямую двигаться к восстановлению национальной православной монархии?

— Означает ли все это, что именно Путина вы видите будущим монархом?

— У меня, конечно, есть свое представление о личности будущего монарха. Но недавно я стал главой общества «Двуглавый орел», объединяющего монархистов с разными позициями, разными взглядами на это. Поэтому, боюсь, я не смогу озвучить свою точку зрения. Иначе монархисты не будут едины. Как не были они едины прежде. Вместо того чтобы совместно выступать за сильную Россию, за возрождение империи, монархисты собирались и спорили о том, кто должен быть царем.

— Но Путин, если бы так сложилось, был бы хорошим монархом?

— Конечно. Если бы так сложилось, Путин был бы прекрасным монархом. Это он нам демонстрирует каждый день. Главное отличие монарха от демократического правителя в том, что последний думает о своем будущем, о том, что будет с ним после окончания срока его правления, а монарх всегда думает о стране. А Путин точно думает о стране: те кары, которые объявлены нашими геополитическими противниками, намного превышают риски, которые мог бы взять на себя демократический правитель. Он ведет себя как монарх, полностью отождествляя себя со страной.

— Однако у Владимира Владимировича, насколько известно, нет наследника. Это может стать препятствием?

— Истории известны разные способы наследования власти при монархической форме правления. Поэтому не думаю, что названное вами обстоятельство может являться основанием для того, чтобы те или иные достойные люди, в том числе Владимир Владимирович Путин, были исключены из числа претендентов.

— Тем не менее народ и впрямь, мягко говоря, далек от готовности: согласно прошлогоднему опросу ВЦИОМ более двух третьих, 68 процентов, жителей России высказываются против возвращения монархии.

— Но зато 28 процентов за, причем среди молодежи — 35 процентов. А 10 лет назад 22 процента были за, а в 1990-м — 14 процентов... Динамика говорит о росте монархических ожиданий в народе. Если она сохранится, то через 10 лет даже без всякой медийной, агитационной поддержки — а я не знаю сегодня ни одного откровенно монархического СМИ, кроме телеканала «Царьград» — число сторонников восстановления монархии приблизится к половине населения страны.

— А с поддержкой гораздо быстрее?

— А с поддержкой гораздо быстрее.

— Но и сам президент, и прочие члены его команды всячески подчеркивают сегодня приверженность демократическим ценностям. Выходит, что вы и ваши соратники находитесь в оппозиции к действующей власти.

— Ни в коем случае. Мы счастливы, что живем и трудимся во время правления Владимира Владимировича Путина. Поддерживаем его во всем, что он делает, и как монархисты являемся наиболее верными подданными. В этом, собственно говоря, суть монархизма.

— Ну, его республиканские взгляды вы, получается, все-таки не поддерживаете. Или вы хотите сказать, что он неискренен в этих своих высказываниях?

— Знаете, если бы мы спросили нашу правящую элиту до воссоединения Крыма с Россией, что они думают о возможности этого, то, вероятно, услышали одинаковые заявления: «Считаем границы 1991 года нерушимыми». То же самое и с формой правления. Понятно, что люди, облеченные властью, ограничены в высказывании своих мыслей. Да, президент ни разу ни в каком из своих выступлений не дал повода отнести его к сторонникам восстановления монархии. В то же время из открытых источников известно, что Владимир Владимирович называл монархическую идею интересной и красивой. В том числе, например, в своей исповеди «От первого лица», которая была опубликована в самом начале его президентства. И уж точно никогда не запрещал нам, монархистам, высказывать свои взгляды.

«17 октября 1905 года». Художник Илья Репин. 17 (30) октября 1905 года был обнародован Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка, учреждавший парламент и провозглашавший политические права и свободы.

— Как много у вас сегодня сторонников в коридорах власти?

— С каждым годом их становится все больше. В «Двуглавом орле» есть и депутаты, и сенаторы. Есть довольно много людей, которые сочувствуют монархической идее, но в силу своих высоких должностей в исполнительной власти не могут присоединиться к нам официально.

— Не так давно почетным председателем белгородского регионального отделения «Двуглавого орла» стал губернатор Белгородской области Евгений Савченко. Он тоже монархист?

— Конечно. Он сам говорит об этом в своих интервью. Евгений Степанович — человек выдающихся способностей. Думаю, это лучший на сегодня губернатор в России. Савченко не понаслышке знает ситуацию в стране, он пришел к монархизму совершенно осознанно. Как, впрочем, и все мы. Мы же становимся монархистами не из любви к красивой картинке из прошлого, а из желания лучшего будущего для страны.

— Ну а как могло бы выглядеть возвращение монархии чисто технически? Каким вы видите алгоритм смены государственного устройства?

— Я окончил юридический факультет МГУ по специальности «Государственное право», так что могу судить об этом профессионально. Как и большинство монархистов, которые свято чтут память государя-мученика Николая II, считаю, что его отречение от престола противоречило Основным законам Российской империи. Однако, дабы прекратить ситуацию длящейся нелигитимности, предположим, что и отречение императора за себя и наследника в пользу брата, великого князя Михаила Александровича, и, соответственно, манифест Михаила Александровича, в котором тот отсрочил принятие верховной власти до решения Учредительного собрания, были законными. Учредительное собрание, как мы знаем, долго не собиралось, а после того, как собралось, было практически сразу же разогнано большевиками. Но действующая Конституция предусматривает возможность созыва его аналога — Конституционного собрания.

Оно правомочно менять основные положения Конституции, а демократическая форма правления относится как раз к таким основам. Правда, хотя после принятия Конституции прошло уже 25 лет, закон о Конституционном собрании, прописывающий порядок его формирования и созыва, до сих пор не принят. Этот правовой пробел должен быть заполнен как можно скорее. Если созванное Конституционное собрание заявит о том, что оно принимает на себя полномочия Учредительного собрания, разогнанного сто лет назад, то легитимность российского тысячелетнего государства будет восстановлена. Конституционное собрание сможет поднять любой вопрос, все находится в его компетенции — начиная с формы правления и заканчивая формулой территориального устройства. И принять любое решение. В том числе решение о восстановлении нашей национальной формы правления, коей является православная монархия.

— И решить вопрос относительно личности самого монарха?

— Так точно. Это оно тоже могло бы сделать.

— Но восстановление монархической преемственности предполагает возвращение к власти свергнутой династии. Нет?

— Опять-таки как глава общества «Двуглавый орел», в котором состоят и так называемые легитимные монархисты, придерживающиеся ровно той точки, которую вы озвучили, и те, которые считают, что следует избрать новую династию, я не могу высказывать свою личную точку зрения.

— Можно сказать, что в монархической среде существует конфликт между, условно говоря, романовцами и путинцами?

— Это не конфликт, есть просто разные точки зрения. Этот вопрос не является пока предметом политической дискуссии. Вот когда будет принят закон о Конституционном собрании, когда оно будет созвано, возникнет совершенно иная политическая повестка, в которой у меня уже не будет объединительной роли.

— В мире существует довольно много разновидностей монархии, но вы говорите о восстановлении «национальной формы». Речь идет о самодержавии образца февраля 1917 года? Или, может быть, даже о более ранней версии?

— Повторю, что являюсь профессионалом в этой области: именно истории монархии, истории политической реформы 1905–1907 годов были посвящены мои изыскания во время учебы в университете. Так вот, на мой взгляд, именно либерализация российской политической жизни, появление Думы, предоставление ей широких полномочий привели нас в конце концов к измене во время войны. Измене, которая была названа Февральской революцией. Попробуйте представить, что во время Великой Отечественной войны кто-то пользовался такой вольностью, которой пользовались тогдашние оппозиционные политики. Это просто невозможно! Одна десятая тех лозунгов и речей, которые позволяли себе думцы или руководители Земгора, привела бы к их немедленному расстрелу. А начало катастрофы — это, безусловно, революция 1905–1907 годов, те изменения в государственном устройстве, которая она вызвала.

— То есть вы хотите вернуть форму правления, существовавшую на момент объявления царского манифеста от 17 октября 1905 года, — абсолютную монархию?

— Уточню: не абсолютную, а самодержавную: самодержавный монарх отвечает за свою деятельность перед Богом, а абсолютный — вообще ни перед кем. Да, мне представляется, что самодержавная монархия является единственно разумным, традиционным и естественным состоянием человеческого общества. Не только в России. Теория разделения властей, придуманная масоном Монтескье в XVIII веке, не имела под собой никаких оснований в предыдущей истории человечества. Но в России ко всему прочему есть религия, которая предполагает существование самодержавного православного царя и объясняет как подданным, так и государю их ответственность перед Богом.

— Парламент, таким образом, вы считаете лишним институтом?

— Это, подчеркиваю, моя личная точка зрения. Есть среди нас и сторонники иной позиции. Но в отличие от вопроса о личности монарха, который может разделить монархистов, о том, какой должна быть монархия, я считаю, каждый волен высказываться совершенно свободно. Это уже вопрос политического процесса.

— Оппозиция, получается, будет в этом случае вне закона?

— Смотря что называть оппозицией. Если речь о тех людях, которые не согласны с текущим курсом государства, то они смогут высказывать свою позицию, например, посредством СМИ. Дискуссию в обществе отменять неконструктивно.

— Ваша позиция понятна. Но замечу, что монархия, по крайней мере в традиционно российской ее версии, — тоже не лишена системных дефектов. Ее ахиллесова пята — чрезвычайно большая зависимость от человеческого фактора. «Во всем этом огромном городе нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти, — писал о причинах Февральской революции депутат тогдашней Думы и, между прочим, убежденный монархист Василий Шульгин. — Мы перестали понимать своего Государя». Короче говоря, если человек окажется не на своем месте — пиши пропало. Не рискуем мы, вернувшись к исторической форме правления, получить в итоге точно такой же исторический результат?

— Василий Шульгин был среди тех, кто участвовал в заговоре против государя, поэтому к нему нельзя относиться как к объективному свидетелю. На самом деле верных престолу было очень много — и в элите, и в народе. Но с началом войны эти верные в большинстве своем ушли на фронт. Пять миллионов человек находились на фронте! Лучшие люди! А кто сидел в тылу? Обладатели «белых билетов» и те, кто зарабатывал на подрядах по оборонному заказу. Они-то и совершили революцию. Что же касается зависимости от человеческого фактора, то при демократии она ничуть не меньше. Но как приходят к власти демократические политики? Соревнуясь в высокой нравственности? Нет, они идут к власти, участвуя в беспощадной конкурентной борьбе, поливая друг друга грязью. И потом человек с такими принципами, с цинизмом, намного превышающим средний уровень, начинает нами руководить! Монарх же с детства воспитывается как минимум в среднем моральном климате. В лучшем случае из него получится хороший человек, в худшем — неплохой. В любом случае человек, избавленный от необходимости бороться за власть, на порядок превосходит по своему моральному облику тех, кто рвется к власти, вгрызается в нее зубами.

Константин Малофеев (второй слева) на собрании общества «Двуглавый орел». Фото: rusorel.info

— Монархи тоже не всегда являют собой примеры высокой нравственности. Твердых гарантий, согласитесь, здесь нет. Но даже очень хороший человек может оказаться плохим управленцем. В демократической системе, если руководитель оказывается не на высоте положения, его меняют, и система остается более-менее стабильной. А государство с единовластным правителем в этом случае просто рушится.

— Если мы посмотрим на Россию XIX века, где не было никакой демократии, где у власти стоял православный самодержец, то увидим феноменальный расцвет государства во всех его проявлениях. И взгляните на ХХ век, на протяжении которого практически весь мир подвергся разного рода политическим экспериментам. Мы увидим кошмары и ужасы революций, коррупцию, кризисы, политические убийства... Нет, я не считаю, что демократический строй более стабилен. Возьмите Америку, которую часто приводят в качестве образца демократии: несколько президентов были убиты!

— Однако же Соединенные Штаты не перестали после этого существовать. В отличие от Российской империи, рухнувшей, потому что подломился единственной столб, на котором она стояла, — династия Романовых. А там столбов много.

— Мы подошли к самому сложному вопросу — о причинах революции 1917 года. На мой взгляд, главной причиной является отхождение от идеалов православного царства. Которое началось не в 1917 году и даже не в 1905-м, а еще при Петре. Русское общество — не народ, а элита — перестало быть православным. Именно из-за этого в 1917 году оказалось так много изменников. Для истинно православного человека не быть верноподданным невозможно.

— Вы задаете очень высокую планку. Считаете, реально вернуться к «допетровскому идеалу»?

— Ну для допетровского идеала нужен допетровский народ. Я сам не отношусь к таким православным верующим, о которых пишут в книгах про то время. О допетровском идеале мы можем только мечтать. Но о 1905 годе, о модели государственного устройства, существовавшей на начало первой русской революции, можно говорить вполне серьезно. Современная Россия не так уж сильно отличается от той.

— Демократия, признайте, хороша уже хотя бы тем, что позволяет свободно обсуждать эти вопросы. До Горбачева и Ельцина это было бы невозможно.

— Здесь я с вами согласен. Я ведь, по-моему, не говорил, что являюсь сторонником коммунистического пути развития. Но в царской России, к счастью или к сожалению, обсуждать это можно было с еще большей открытостью, чем мы обсуждаем это с вами сегодня.

— Как тогда объяснить такую вашу характеристику Сталина: «Все, что он делал, как он себя вел — это добрый царь, это правильный царь, суровый»? «Добрый царь», между прочим, не один могильный ров заполнил вашими единомышленниками.

— У меня нет совершенно никакого пиетета перед довоенным Сталиным, революционером и террористом. Но начиная с 1943 года он вел себя не как революционер, строящий всемирный Интернационал, а как суверен, как русский царь. После войны мы получили советскую империю, являвшуюся во многом продолжением империи Российской. Была восстановлена церковь, вернулись погоны, вернулась дореволюционная гимназия... Конечно, у сталинской империи было огромное количество недостатков. Но были и несомненные достижения, главное из которых — победа в Великой Отечественной войне. Все хорошее, что было сделано Сталиным, — результат того, что он пытался играть роль монарха.

— Вы говорите о том, что «будущее принадлежит Российской империи». Вопрос лишь в том, какой она будет — «точной копией той Российской империи, которую мы потеряли в 1917 году, или она будет несколько иная, похожая на утопию, похожая на «Звездных королей». Мечты — дело хорошее, но почему-то в России всякий раз, когда кто-то пытается воплотить в жизнь утопию, построить рай на земле, возникает нечто прямо противоположное. Не получим мы в результате вместо «Звездных королей» сорокинский «День опричника»? Знакомы, кстати, с этим произведением?

— Не читал, но я знаю, о чем оно. Нет, с нами, монархистами, будущее точно не будет адом. Ад — это то, куда приведет Россию реализация либеральной или коммунистической идеи. В XX веке страна уже испытала и то, и другое. И я бы очень не хотел, чтобы это довелось пережить моим внукам. В одном случае они будут ходить строем, в другом — будут не мальчиками, не девочками, а какими-то «оно» — трансформерами, трансгендерами, еще какой-нибудь гадостью. Самым счастливым, самым светлым периодом в истории русского народа было время монархии. Я считаю ее единственной спасительной гаванью для России. А для людей верующих — еще и единственно возможной. На небе, как известно, нет демократии. Там монархия — Царство Божие. Демократия — в аду.

— Не могу не напомнить, что в 1917 году Русская церковь активно поддержала свержение царя.

— Церковь была разной. Среди иерархов были и яркие монархисты — такие, как, например, митрополит Антоний (Храповицкий). Но, безусловно, были и те, кто горячо поддерживал революцию. Это последствия того самого раскола, отхода от идеи Третьего Рима, о котором я уже говорил. Петр отменил патриаршество и лишил церковь многих ее прав. Церковь была ущемляема и угнетаема в синодальный период. Но если говорить о современной России, то я не встречал ни одного священника или епископа, который не был бы монархистом.

— Вы слывете одним из самых необычных, экстравагантных российских предпринимателей. Эксцентричным мультимиллионером. И ваша общественная деятельность дает достаточно много оснований для такой характеристики. В одном из ваших интервью вы назвали себя игротехником, имея в виду, насколько я понял, свои юношеские увлечения. Но, может быть, ваш монархизм — это тоже игра?

— Меня просто неправильно воспринимают. Главное во мне — не то, что я миллионер, а то, что я православный монархист. Моя самоидентификация не менялась с 16 лет. Правда, на каком-то этапе жизнь повернулась так, что я надолго утратил всякий интерес к политике. Это случилось в октябре 1993 года, после расстрела Белого дома. Я был там все эти дни. Но нет худа без добра: я занялся бизнесом, благодаря чему у меня появились деньги на воплощение в жизнь того, во что я верю с юности.

— То есть все серьезно?

— Конечно. Можете спросить любого, кто знал меня 20–25 лет назад. Я всегда был таким. Просто сегодня я православный монархист с деньгами.