Горбачева называли "минеральным секретарем"

Он хотел того, что получил, но не ждал того, что получилось

Есть какая-то закономерность в судьбах возглавлявших нашу страну фамилий. Ну а поскольку мы — народ этой страны — отличаемся от всех остальных народов песенной поэтической душой, то и закономерность эта — поэтическая. Действует она начиная с 17-го года прошлого века, с той поры, когда страну стали возглавлять не имена, а фамилии. Ну судите сами: Петр, Александр, Екатерина, Павел или — Ленин, Сталин, Брежнев, Ельцин, Путин — двустопные фамилии с ударением на первом слоге, т.е. хореические, они же без зазора подменяют друг друга в песнях — хранилищах нашей народной памяти: «Сталин — наша слава боевая, Ленин — нашей юности полет, с Ельциным борясь и побеждая, наш народ за Путиным идет». Или: «Артиллеристы, Брежнев дал приказ…»

Он хотел того, что получил, но не ждал того, что получилось

Фамилии легко сменяют друг друга, не царапая памяти.

Традиционный российский метр — хорей двустопный: «Буря мглою небо кроет», или «Мчатся тучи, вьются тучи», или «Сталин, Брежнев, Ленин, Путин». А другие фамилии нарушают традицию: Хрущев, например, одинокий ямб. Не говоря уже о фамилиях трехстопных: Маленков, Черненко, Андропов, Горбачев, несозвучны они душе российского, советского и постсоветского народов, и век их краток.

Не осмеливаюсь утверждать, что я один такой умный и эту закономерность заметил. Иностранные политологи-русофилы, интуитивно чувствуя это слабое место в биографии понравившегося им нашего правителя, придумали ему прозвище, ставившее его в хореический ряд: не Горбачев, а Горби. «Горби — наша слава боевая». Или — «Артиллеристы, Горби дал приказ». По крайней мере, в именительном падеже из традиционного ритмического порядка не выпадает. Можно петь.

Но это я много позже вычислил, насколько неудачна эта фамилия для управления нашей страной, а когда я ее первый раз услышал, она мне не просто помогла, она изменила мою кинематографическую судьбу.

В мае 1985-го, в Минске, проходил ежегодный всесоюзный кинофестиваль, в тот год, естественно, посвященный сорокалетию победы. Фаворитом конкурса игровых фильмов был фильм «Победа», снятый на «Мосфильме» Евгением Матвеевым по роману Александра Чаковского с шикарными актерами и декорациями, по-застойному пафосный, устремленный к главному призу и заведомо обреченный его получить. Я был послан на фестиваль от Литовской киностудии и представлял на нем свой фильм «Отряд», фильм о нескольких советских солдатах сорок первого года, служивших в гарнизоне, которому неуютно в Литве, о мальчишках, оказавшихся отрезанными от любого начальства, еще не знающих, что началась война, становящихся отрядом и гибнущих, каждый по-своему, «за нашу советскую родину».

Литва приняла этот фильм к постановке, не столько потому что действие начинается в Литве, а скорее из-за того, что плановый их сценарий редакционная коллегия Госкино зарубила, и у студии горел план. Если кто помнит, у нас тогда и фильмы, и песни выходили в свет в соответствии с намеченным планом.

Ну вот, привираю, как и все мемуаристы. Не первый, а второй раз я услышал фамилию Горбачев применительно к фестивалю, первыми было название «минеральный секретарь» и жесткий, особенно в первые дни, запрет партии на употребление спиртных напитков при проведении публичных мероприятий. Отчего праздник фестиваля сделался суховатым и скучноватым.

И вот сидим мы на банкете, который студия «Беларусь-фильм» устраивает на натурной площадке, где слева землянка, а справа штаб отряда — постоянно действующая декорация для белорусских плановых фильмов о партизанах. Стоят столы с большим количеством закуски, а вместо фляжек с партизанским самогоном странные, похоже, по случаю закупленные, кувшины с квасом и березовым соком. Ругаем почем зря «минерального секретаря» и «гуторим». А что еще делать? Не тосты же под березовый сок говорить. На это даже представители партии и правительства не решаются. 

И вот среди общего нешумного трепа возникает слушок: «Горбачеву не понравилось». Якобы немилый нашим сердцам «минеральный» посмотрел фильм «Победа», и он ему то ли не по душе, то ли не подошел.

Этот слух заметно повлиял на расстановку сил. Вокруг меня закружились фестивальные бабочки успеха — молодые актрисы театра и кино, на меня стали показывать пальцем и знакомить с важными генералами, а когда все уже кончилось, председатель жюри Виктор Туров сказал мне с некоторым облегчением: «Это сняло с нас груз обязательности нашего выбора». Словом, главный приз фестиваля получил «Отряд», а главный приз жюри был вручен Евгению Матвееву, постановщику «Победы».

Вы что-нибудь поняли? Разъясняю: я сам ничего не понял из этих мадридских тайн и коридоров, но победителем фестиваля с тех пор считался все-таки «Отряд». Я получил государственную премию Литвы, был избран делегатом на революционный пятый съезд, там меня выбрали в контрольно-правовую комиссию Союза кинематографистов, и я, что называется, утвердился в правах как равный среди равных, а не телевизионный довесок к кинематографу, каким считался, да и сам себя ощущал, до успеха «Отряда».

Так первые шаги Михаила Сергеевича по моей биографии привели к тому, что жюри вынуждено было принять трезвое решение, оказавшееся для меня судьбоносным.

Первый раз я его увидел по телевизору, нет, не буду врать, видел, видимо, не в первый, а вот разглядел… Горбачев собирался во Францию, впервые в качестве руководителя государства. И, как я понял, все должно было быть как у больших: перед отъездом лидер дает телеинтервью журналистам из страны, в которую едет, о целях визита, желаемых результатах, все как положено.

Ну и давал бы себе в кремлевском кабинете или на Старой площади, так нет: хочу как у больших, пусть все смотрят, как я это делаю. И это оказалось средневековой пыткой, и ее показали по центральному телевидению в прямом эфире в соответствии с пожеланиями заказчика.

Сейчас мне кажется, что сделал это Михаил Сергеевич в подражание любимой женщине — Маргарет Тэтчер. В любом случае эти две телепередачи советского ТВ в моей памяти связаны: Тэтчер, гоняющая, как зайцев, трио крутых советских международников — Бориса Калягина, Тома Колесниченко и Володю Симонова, говорю «Володя», потому что он мой одноклассник. И шоу Михаила Сергеевича, похожего на обиженного медвежонка, которого травит свора гончих.

И то, что это прямой эфир, а не продукт монтажа с обаятельным голосом за кадром, — это был его выбор. Не думаю, чтобы в первый год упоение властью было такое, что он повелся на чью-то провокацию. Нет. Он хотел того, что получил, но не ждал того, что получилось.

Он представлял себе, как это будет выглядеть? Думаю, нет. У этой формы общения с прессой на родине у него не было предшественников. Вот почему мне кажется, что именно Железная Марго своей очевидной победой над пафосной и не уверенной в себе советской международной журналистикой подала ему этот, ставший для него мучительным, пример. Ведь в отличие от привычных советских, от единомышленников, прошедших ту же партийную школу, что и он, доставшаяся ему пара (а может, их было трое?) скользких и ловких, как окуни, журналюг не испытывала никакого трепета от встречи с главой чужого государства. Они ведь не пытались раздеть его на глазах у публики, они так понимали смысл своего дела, своей профессии: делать тайное — явным. Они в открытую задавали ему вопросы, которые он мог сам себе задавать только дома при закрытых дверях и окнах или в ванной, пустив струю воды, чтобы не подслушали.

Я не помню ни одного вопроса и ни одного ответа из этой сорокаминутной беседы. Я не пытался найти ее в Интернете или иным способом узнать хоть фамилии остальных действующих лиц. Я помню только свои впечатления от этого зрелища и до сих пор, вспоминая, пытаюсь до конца осмыслить, что же я видел и почему эта малая история так запала мне в голову и в душу.

Было совершенно очевидно, что он в эти минуты проклинал про себя тот день и час, когда решился устроить эту публичную самоэкзекуцию. Он не чувствовал себя ни лидером, ни руководителем, ни главой всего на свете. И жутко боялся, что это заметят собеседники или кто-то еще, понимал, что удержать это в секрете у него не получается, ненавидел собеседников, понимая, что они тут не виноваты, удивлялся их свободе и немного им завидовал.

Вы можете смеяться, но именно в эти минуты я понял, что я его люблю. Он был несчастный и живой, живой, в отличие от всех своих предшественников. Я его полюбил как мною совершенное открытие, и он стал и навсегда остался членом моей семьи, как божок у первобытных племен, которого мажут жиром по губам, на которого сердятся и в сердцах ставят в угол, но без которого не стоит дом, как без праведника.

Он заметно потел, и телеэкран выдавал крупным планом все недостатки его внешности и речи, лакомые для карикатуристов и пародистов: ставропольский говорок и недоступное произношению слово «Азейбарджан», родимое пятно на голове и неловкость рук, еще не умеющих сложиться в выразительный жест. Он был открыт и уязвим. Но он решил, что страна должна освоить гласность как норму поведения, и начал с себя.

И я пошел за ним.

 

Опубликован в газете "Московский комсомолец" №28489 от 3 марта 2021

Заголовок в газете: Горбачев: от «минерального секретаря» до горби