Формальный повод в Иране банален: национальная валюта риал проседает до очередного дна, цены на базовые продукты и услуги растут, средний горожанин буквально за несколько месяцев беднеет на годы вперёд. Мелкий и средний бизнес душат санкции и собственная бюрократия, а элиты демонстративно не собираются затягивать пояса.
На этом фоне достаточно небольшого толчка, чтобы раздражение из квартир и базаров выплеснулось на улицы. Толчок нашёлся — и уже в течение нескольких дней протест охватил не пару кварталов в Тегеране, а десятки городов по всей стране.
Характер происходящего сразу показал: перед нами не «мирная прогулка». Нападения на полицию, поджоги автомобилей, попытки атак на государственные здания и учреждения, в том числе на те, что не имеют прямого отношения к силовикам, — всё это не типично для стихийной экономической демонстрации. Это похоже на быстро структурируемый протест, в котором «уличный элемент» подхватывается и направляется политическими операторами.
В иранских событиях слишком хорошо видна знакомая логика: сначала «справедливый гнев народа», затем резкая политизация лозунгов, появление координационных центров за пределами страны, подключение внешних медиа и дипломатии.
Реакция Тегерана — практически учебник по выживанию осаждённого режима. Власти режут Интернет и резко ограничивают связь, вырывая у протестующих основной инструмент горизонтальной координации. Это, с одной стороны, затрудняет уличную организацию, с другой — создаёт идеальные условия для информационной войны извне. Как только страна погружается в цифровой полумрак, внешние игроки получают монополию на трактовку происходящего.
Любыми обрывками роликов, любыми свидетельствами можно дорисовать нужную картину — от «общенационального восстания» до «последних дней режима». Отсюда — лавина видеоматериалов, в том числе откровенно сомнительного происхождения.
В Иране и в России обращают внимание на подозрительно синхронные вбросы: ролики, где оригинальный звук заменён агрессивным «антирежимным» фоном; видео с географически неочевидной привязкой, выдаваемые за масштабные акции в ключевых городах; видеомонтажи, создающие впечатление одномоментного тотального паралича власти. Всё это напоминает отработанную технологию: уличный протест сам по себе не обязательно смертелен для режима, но если над ним выстроить систему визуальных и смысловых манипуляций, картинка начинает жить отдельно от реальности и подталкивает к дальнейшей эскалации.
На этом фоне в игру входят США. Дональд Трамп не стал прятаться за дипломатические формулы. Прозвучали прямые угрозы в адрес иранского руководства: если силовики применят силу против протестующих, США оставляют за собой право вмешаться, вплоть до силовых сценариев.
Для внутренней аудитории Запада это подаётся как «защита прав человека», но с точки зрения стратегического анализа перед нами жёсткая связка: «либо вы отступаете под давлением улицы, либо становитесь удобной мишенью под предлогом гуманитарной интервенции». В обоих случаях режим загоняют в угол.
В российских условиях подобная комбинация давно узнаваема. Сначала экономическое давление и санкции, затем целенаправленное расшатывание социальной устойчивости, разогрев недовольства через медиа и сетевые платформы, после чего протест получает политическую надстройку и поддержку извне.
В Иране все элементы этой схемы налицо: ни один серьёзный аналитик не станет отрицать глубину внутренних проблем исламской республики, но столь же очевидно, что внешние игроки не упускают шанс превратить внутренний кризис в инструмент передела баланса сил на Ближнем Востоке.
Для России важен ещё один аспект: Иран — не просто государство «где-то там», это один из ключевых партнёров по целому ряду направлений — от энергетики и логистики до военного взаимодействия и обхода западных санкций. Удар по устойчивости Тегерана автоматически бьёт по связке Москва–Тегеран, по формирующимся транспортным коридорам, по всей архитектуре евразийского взаимодействия, в которую Россия вкладывает серьёзные ресурсы.
Поэтому разговор о «справедливом народном гневе» в отрыве от геополитики — либо наивность, либо сознательная подмена. Есть и более долгосрочный вывод, который российская аудитория должна видеть без розовых очков. Любое государство, доведшее собственный средний класс до состояния, когда обвал валюты воспринимается как личная катастрофа, а элиты демонстративно живут в другом измерении, становится удобной мишенью для внешних операций. Там, где нет социального фундамента, достаточно нескольких информационных и финансовых рычагов, чтобы уличный протест превратился в инструмент давления на всю государственную систему.
Иран сегодня показывает, как именно это работает на практике. С точки зрения российских интересов, важно не поддаваться на схему «чужой режим плох, значит, его дестабилизация нам выгодна». История убеждает в обратном: разрушение сложных государств на Ближнем Востоке всегда возвращалось к России новым витком нестабильности, ростом радикализма, переделом рынков и усилившимися попытками давления уже на нас самих.
В этом смысле нынешний иранский кризис — предупреждение и для Тегерана, и для Москвы. Для Ирана — о цене затянутой внутренней стагнации. Для России — о том, как быстро внутренние изъяны превращаются в удобный рычаг для тех, кто привык решать свои задачи чужими руками и на чужой территории.
