Вечером 27 января 1837 года по Петербургу разнёсся слух о дуэли и смерти Пушкина, а 28 января, за сутки до его смерти, по городу уже множились списки стихотворения Лермонтова «Смерть поэта». Мы знаем это стихотворение со школы, и нам всегда в нём всё было понятно. Кому не понятно, поднимите руку. Вопросов, кажется, никто не задаёт. И в самом деле: “невольник чести”? – Пожалуйста: вынужденный защищать свою честь и честь семьи от неких наветов или сплетен, Пушкин на дуэли “пал, оклеветанный молвой”. Уж не о “дипломе рогоносца” ли, полученном им и его друзьями 4 ноября 1836 года и заявлявшем, что поэт стал рогоносцем по милости Николая I, идёт у Лермонтова речь? Не считать же Дантеса поводом для клеветы – слишком мелко, да и Пушкин о его «ухаживаниях» за Натальей Николаевной высказывался презрительно.
А чего не вынесла его душа? – “Позора мелочных обид”. То есть не столько самих обид, сколько того, что они мелочны и потому позорны. Одна такая обида – это его унизительное производство в камер-юнкеры (кстати сказать, для того и произведённого, чтобы проще было сделать его рогоносцем: он с этого момента обязан был являться на дворцовые мероприятия, то есть на балы – и в том числе на интимные балы в Аничковом дворце, – вместе с женой). Были и другие «мелочные обиды», вроде выговоров Бенкендорфа за поездки без высочайшего разрешения, например, на Кавказ; да ведь множественное число здесь можно понять и метафорически. “Восстал он против мнений света”? – Ну, мы всегда восстаём против мнений света, что ж говорить о поэте; однако здесь есть закавыка. Ведь он и сам же был частью этого света – по происхождению, по образу жизни, по связям. Против чего же он восстал?
Здесь, похоже, начинается расхождение смысла лермонтовского стихотворения с тем, как мы его до сих пор понимали. На самом деле свет у Пушкина раздражения не вызывал. Единственное серьёзное несогласие с мнением света у Пушкина было во взглядах на интимные отношения царя с его женой. Свет рассматривал подобные отношения не только как терпимые и вполне допустимые, успех законных жён придворных сановников у самодержца рассматривался как успех самого придворного, и не было случая, чтобы муж – а с ним и его семья – не извлекли выгоды из такого успеха. А вот Пушкина чрезмерное «внимание» императора к его жене не устраивало, и он восстал.
Как восстал? Вызовом на дуэль. Царя на дуэль он вызвать не мог, вот он и оскорбил Геккерена (а тот подставил вместо себя Дантеса).
Далее можно приостановиться на строке “жалкий лепет оправданья”: кому адресованы эти строки? Не вижу другого смысла, кроме как обращения к тем, кто не принимал всерьёз игру, затеянную Дантесом по наущению императора и императрицы, а после смерти Пушкина пытались оправдаться непониманием трагичности, которая была заложена в ситуации вокруг Пушкина. К ним же относятся и слова “И для потехи раздували чуть затаившийся пожар”. И, наконец, “он мучений последних вынести не мог”. О каких мучениях у Лермонтова речь? Надо полагать, о мучениях ревности и оскорблённой чести. На этом заканчивается первая часть стихотворения – строкой “увял торжественный венок”. (Метафора необычная, но, в общем, вопросов не вызывающая.)
Вторая часть – о Дантесе (“Его убийца хладнокровно…”) – и третья – о смерти Ленского как метафоре смерти Пушкина (“И он убит и взят могилой…”) – вопросов не вызывают. Четвёртая часть (“Зачем от мирных нег и дружбы простодушной Вступил он в этот свет завистливый и душный…”) вскрывает противоречивость пушкинского характера: Пушкин и в самом деле тянулся к высшему свету, и его друзья не раз отмечали эту его черту, а то и просто корили его. Ну, что ж, Пушкин не был «пушистым», у него были и честолюбие, и элементы тщеславия. Впрочем, и друзья, и Лермонтов не понимали, что Пушкин, как никто, ощущая свою миссию, всеми силами стремился повлиять на ситуацию в стране и прежде всего именно для этого стремился в высший свет (существует несколько свидетельств такого его поведения в свете). Однако есть здесь строка, которая у меня вызывает вопрос: “Зачем поверил он словам и ласкам ложным?.. ”
О чьих и каких ласках идёт речь? Если лицемерия и лживых слов в высшем свете всегда было более чем достаточно, то с «ласками» было «туго». Единственные ласки, о которых нам известно, это знаки внимания царя, когда тот задумал приручить Пушкина, положив глаз на его жену: и на службу взял без обязательств на ней бывать, и жалованье дал в 7 раз большее, чем положено было по чину, и допустил в секретные архивы, и разрешил писать Историю Петра, и деньгами ссужал. Вот этим-то ласкам, считал Лермонтов, и не следовало бы верить. Всё так, но, увы, кто из нас не рад обманываться?
Последняя, пятая часть первоначальной редакции стихотворения начинается строками “И прежний сняв венок – они венец терновый, Увитый лаврами, надели на него; Но иглы тайные сурово Язвили славное чело”. Здесь «прежний» – это «торжественный»; кто же эти «они», кто теперь, после смерти, стал увенчивать Пушкина-страдальца лавром? Это не могут быть власти: всё их поведение после его смерти свидетельствует об их ненависти к поэту, о том, что они всячески старались сорвать с него любые лавры. За единственную публикацию о смерти поэта (заметка В.Ф.Одоевского «Солнце русской поэзии закатилось…» в Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду») редактор Прибавлений А.А.Краевский получил втык от министра просвещения, отпевание Пушкина было тайно перенесено в другую церковь и оцеплено жандармами; а вот что писал впоследствии А.В.Никитенко:
«Жена моя возвращалась из Могилёва и на одной станции неподалёку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обёрнутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом.
– Что это такое? – спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян.
– А Бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит – его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости Господи – как собаку».
Следовательно, «они» – это круг псевдодрузей Пушкина с их «жалким лепетом оправданья», а “коварный шёпот насмешливых невежд” – это те самые представители высшего света, которых Пушкин обличал своими эпиграммами, и теперь обрадовавшихся его смерти.
По этой редакции стихотворения ссылать Лермонтова было не за что. Настоящий, болезненный и оскорбительный удар он нанёс дописанными им чуть позже шестнадцатью строками (“А вы, надменные потомки…”), прямо обращёнными к власти; не вызывает сомнения, что перед глазами Лермонтова в каждой строке возникали лица конкретных адресатов. Каждый из них это обращение к себе прочёл лично и недвусмысленно, но среди этих строк была такая, после которой Лермонтова можно было только уничтожить: “Есть… божий суд, наперсники разврата!” Первым значением слова “наперсник” в пушкинские времена было: “задушевный друг сановника или правителя”, и остриё этой фразы было направлено прямо против Николая I и его ближайшего окружения, разделявшего его Аничковы интимные забавы – А.Х.Бенкендорфа, В.Ф.Адлерберга и других. Но прежде всего – против самого императора. Так всё-таки: знал ли Лермонтов, как и многие осведомлённый о придворных нравах и любовных похождениях Николая I, про «диплом рогоносца», в котором содержался откровенный намёк на интимные отношения царя и жены Пушкина? Мог и не знать: ведь его не видел никто, кроме некоторых друзей Пушкина, и о его содержании только ходили глухие толки. Тем опаснее была эта догадка, озвученная лермонтовской строкой с “наперсниками разврата”. Царь, к моменту появления стихотворения уже сообразивший, что расследование об авторе «диплома рогоносца» придётся прекратить, неожиданно получил ещё один удар – и какой! Впервые о царских кощунственных забавах посмели заговорить вслух – и это при широко демонстрируемой Николаем ханжеской приверженности православию!
Отныне и навсегда царская кровь Романовых станет “чёрной”. Злоба была бескрайней. Пушкин умер 29 января, 21 февраля Лермонтов был арестован, а уже 25 февраля последовал приказ о переводе поэта на Кавказ, в действующую армию, под чеченские пули. Тот факт, что их опередила русская пуля, пусть и не в ту ссылку, а в следующую, – не может быть случайностью: это судьба. Но этим стихотворением и его жизнь, и его преждевременная смерть уже были оправданы.
