— Лев Юрьевич, буду обращаться к вам как к философу.
— Спасибо, я, правда, с похмелья большого.
— Ничего, это значит, вы философ в квадрате. Ну скажите мне, философ, что такое 70 лет жизни?
— Я не верю, что мне 70 лет. Я думал, что так долго не проживу. Но 70 лет — это в принципе не так много. Но и не так мало, потому что в эти 70 лет произошло столько всего. В том числе несколько исторических периодов, социальных укладов. Я родился в первый год после войны. Помню, как умер Сталин. Потом я жил при развитом социализме и вот дожил до капитализма, но, правда, говорят, что дикого. Еще говорят, что у нас уже диктатура… Я просто ходячий учебник истории нового времени.
— Но если обращаться к вам как к ходячему учебнику… Что вы поняли за эти 70 лет?
— Знаете, мне все нравилось. Я сейчас вспоминаю свою жизнь, перелистываю, мне все время было хорошо. И когда мы жили в коммуналке, это было детство, и когда мы получили свою первую квартиру, очень маленькую, 28 метров жилой площади. Газета, которую я любил и продолжаю любить, потому что это была не работа, а непрерывный праздник. Дружба, клуб, своего рода лицей, и не хотелось идти домой. Все расходились поздно вечером, просто приходилось прогонять их метлой, чтобы люди ушли с работы. Ну а потом случилось телевидение, и это тоже было совершенно неожиданно. Я был уже в зрелом возрасте, я этого не ожидал, это свалилось мне на голову. Но это была дружба, это была любовь… И сейчас, в ожидании 70‑летия, нахожусь в прекрасной Италии, где нас любят, любят Россию. А Италия хороша необыкновенно. Ну а что я понял? Не знаю, я не могу ответить на этот вопрос. Ты каждое мгновенье что-то понимаешь, а что-то перестаешь понимать. Вообще, нужно просто радоваться жизни и стараться в себе не особенно копаться.
— Вы сами сказали о телевидении… А ТВ такая штука: когда ты есть в экране — тебя все любят, узнают, а когда тебя нет два месяца — все забывают. Вот это вы как переживаете, как философ или как нормальный человек?
— Это неправда, что тебя все забывают. Кого-то забывают, а кого-то нет. Я на себе не ощущаю, чтобы меня забывали. Наоборот, в спину говорят «вон пошло «Времечко» или «вот «Старый телевизор» пошел». Хотя этих программ уже давно нет на экране. Мне тоже говорили: не будет тебя в эфире полгода, и тебя все забудут. Нет, меня не забыли. Правда, меня часто путают с Таривердиевым. Ну вот Гомера никто не видел по телевизору, но его же помнят. Хотя многие и не знают, кто же такой этот самый Гомер. Мне просто повезло, я работал в золотое десятилетие российского телевидения — в 90‑е годы. Вот было золотое время «Московского комсомольца» и было золотое время ТВ. Но меня совершенно не тянет опять с утра до вечера мелькать на экране, потому что телевидение на самом деле очень трудная работа. Выматывающая! Я до сих пор не понимаю, как Малахов выдерживает такое количество эфиров.
— Ну он молодой еще.
— Да, хотя сам помню: четыре часа в день прямого эфира, и это было в радость. А еще вечером выпивали, а на следующий день опять шли на работу. Но, как говорится в Экклезиасте: время собирать камни, время разбрасывать, время жить, время умирать… А я придумал новый Экклезиаст: время, чтобы тебя показывали по телевизору, и время, чтобы тебя не показывали по телевизору. Вот так я к этому отношусь.
■ ■ ■
— Это достойно, философски. Но почему вы при этом так неравнодушны к Владимиру Познеру, который до сих пор держится на плаву, а вас на этом плаву уже нет? Вы ревнуете?
— Ну конечно, Познер это Познер, никто не спорит. Честное слово, у меня такой тяги — дайте мне передачу — нет. Когда НТВ распался и Олег Добродеев перешел на РТР, многие пошли к нему на поклон, просить у него программу. Я не ходил никуда и не просил, мне хватало того, что у меня есть. Я вообще никогда не искал работу, она меня сама как-то находила. Сейчас мне на жизнь хватает, слава богу. В 90‑е годы я делал то, что мне хотелось делать, о чем говорить, рассказывать. А сегодня я ума не приложу, что бы я делал на телевидении, просто не знаю. А сидеть молчать на телевидении нельзя.
— Ну а тот же Познер знает, о чем сегодня говорить… А о чем не говорить.
— Я не особо слежу, что там вообще на ТВ происходит. Но с Познером произошла какая-то трансформация. Он же политический журналист, а сейчас измельчал до того, что разговаривает с артистами, с певцами… Мне странно наблюдать этот процесс, он превратился в какой-то старый телевизор.
— Да, круговорот старого телевизора в природе. Только политика не есть верх, а артисты не низ, вы как философ это прекрасно знаете.
— Я все это понимаю, но у него специализация, он же тяжеловес. Это не его жанр — портретные интервью. Как раз он должен нам разъяснять: а что же происходит, куда идет Россия, что с ней будет…
— А вам без телевизора не понятно, куда мы все идем?
— Все-таки такие люди должны высоко держать флаг, а не заниматься развлекухой. А ежели тебе нечего сказать — уйди. Тем более что у него ресторан, жена молодая… Это я говорю не в упрек. Сколько был Листьев на телевидении, и его все помнят. А есть люди, которые 30 лет чего-то ведут, уже его передача умерла в эфире, но она все продолжает и продолжает выходить. Так что дело не в том, сколько ты находился на экране, а в том, насколько это было ярко.
■ ■ ■
— При всем моем сложном отношении к Познеру никак с вами не соглашусь. Я знаю, что программу «Познер» многие ждут, она смысловая, а он высокий профессионал… Так скажите все-таки, философ, ошибок вы много совершили за эти 70 лет? Ну как любой нормальный человек…
— Можно сказать словами Пушкина: «И опыт, сын ошибок трудных…» Ну невозможно было не набраться опыта и не совершать ошибок. Конечно, их было много. И слава богу, я еще в силах продолжать их совершать. Но я не буду ни о чем жалеть, потому что все эти ошибки шли на пользу.
— Ну расскажите мне о своей любимой ошибке…
— Любимая ошибка? Ну женился, разводился. Бросал… опять бросал… Нужно было потерпеть все-таки. Наверное, самая большая ошибка, которая повторялась из раза в раз, — не хватало терпения часто… пережить, вынести, переждать какое-то трудное время, не бросаться из стороны в сторону. Вот о чем, может быть, мне приходится жалеть. А так мне все нравилось. Неплохая жизнь была, неплохая.
— Вы никогда не хотели уехать из нашей прекрасной страны?
— Нет. Конечно, в молодости были какие-то мысли: а не рвануть ли куда в поисках счастья? Куда-то в дальние страны, за моря и за океаны… Но чем дальше, тем больше я привязывался к этой земле, тем больше она мне нравится. Потому что я привязан к ней всей своей корневой системой. Я все-таки человек культуры. Для меня русская литература очень многое значит. Но кто-то скажет: а что, сейчас есть Интернет, русская литература от вас никуда не денется, она будет с вами, достаточно включить компьютер. Но дело в том, что книги, литература — это больше чем литература, это воздух, это среда, в которой ты живешь. Это живая речь, которая звучит на улицах, да. Это глаза, это природа… Мне не хочется от этого уезжать. Вот и сейчас, будучи в Италии, я все время думаю об этом. Со мной русские книги…