Театральный художник Мария Трегубова рассказала о сложной работе с Райхельгаузом

«Родственники не должны трудиться вместе»

Театральная постановка – это сложный живой организм, в котором каждому органу отведена своя роль. В такой метафоричной парадигме актер вероятнее всего займет место сердца, режиссер – мозга, а сценограф – глаз. Именно благодаря их художественному решению зритель и воспринимает спектакль. Мария Трегубова – одна из лучших в этом деле. Ее почерк узнаваем без шпаргалки в программке. В интервью «МК» Мария рассказала о непростой работе с отцом, режиссером Иосифом Райхельгаузом, о месте семьи в профессии и влиянии Хрущева.

«Родственники не должны трудиться вместе»
Фото Ирины Поляриновой

– Вас нередко называют «самым модным художником Москвы». Как к этому относитесь?

– Да? Я такого не слышала. А если бы услышала, наверное, испытала бы чувство неловкости. Вообще я очень скептически отношусь к тому, что кого-то или что-то провозглашают вдруг модным. Для меня в том, что делает любой художник (режиссер, композитор, актер и т.д.) самое важное – трогает это или нет. Если трогает – мне это интересно, если нет – совершенно безразлично, считается ли этот человек или произведение модным. Просто неинтересно об этом думать, искать смыслы, углубляться.

– Есть ли мода в театре?

– Скорее популярность. Есть такое коллективное внимание. Оно как зверь, который все время ищет еду. Кто-то или что-то может довольно быстро попасть в поле зрения этого зверя, и так же быстро быть им забытым или наскучить. Потому что этот зверь – гурман. Он постоянно охотится за новыми вкусами и запахами. Стремясь быть модным и известным, художник пытается соответствовать чему-то уже существующему. Он становится опоздавшим пассажиром, вечно бегущим за последним вагоном. А не думая о моде и актуальности, находясь в постоянном поиске смыслов и форм, превращается в машиниста своего собственного поезда. Хотя траектория его движения может и не совпадать с популярным, туристическим направлением. Лично мне второй вариант интереснее.

– Как актуальные течения влияют на видение художника?

– На видение художника влияет все, что он видит, слышит, чувствует, узнает, осязает. Все это попадает в его внутреннюю библиотеку. Дальше с этим знанием нужно как-то соотноситься. И большого различия в актуальных или не актуальных течениях тут нет. Это просто лежит на разных полках одного и того же хранилища. Можно, при необходимости, воспользоваться, а можно и нет.

«Папа боялся, что зрителям будет слишком скучно, а я – что слишком весело»

– За несколько месяцев в «Школе современной пьесы» появились два очень личных спектакля, которые вы оформляли как художник – «Фаина. Эшелон» и «Все тут». Каково было работать над историей своей семьи?

– Спектакль «Фаина. Эшелон» для меня особый. Работа над ним проходила не совсем так, как обычно. В этом спектакле рассказывается подлинная история жизни моей бабушки. Это почти документальный театр. И мне не хотелось тут придумывать никаких дополнительных развлечений и аттракционов для зрителей. Наоборот, я постоянно пыталась свести все к минимуму, к скупости, что не до конца мне удалось. Хотелось, чтобы зрители просто спокойно посидели и послушали, а потом поели бы вместе борща и разошлись, думая каждый о своей бабушке.

– Но развлечение в виде трясущейся платформы, например, все же появляется. Что вам не до конца удалось в спектакле?

– Театр – это коллективное искусство. В этом есть своя огромная и безусловная прелесть, но есть и опасность. На уровне придумывания часто складывается в голове ясная, лаконичная история. Потом идеи всех авторов соединяются, и спектакль приобретает очертания не всегда схожие с теми, которые мерещились тебе в начале. И режиссёр тут, как шеф-повар, принимает кровавые решения: что это в итоге – борщ, торт «Наполеон» или суши. Это такие, общие мысли. Я вообще всегда с трудом воспринимаю собственную работу после премьеры. С одной стороны, в любом спектакле вижу кучу вещей, которые можно и нужно было сделать лучше. А при этом, когда спектакль уже родился, и я,  и все, кто делал, любим его таким, какой он есть. Это все равно, что говорить о ребёнке: все хорошо, только бы глазки лучше другого цвета были. Можно анализировать на досуге и представлять себе: как возможно было  сделать более резко или более минималистично. Но это скорее  профессиональная разминка для мозга, чем тема для интервью.

Фото Ирины Поляриновой

– Как складывались рабочие отношения с Иосифом Райхельгаузом во время работы над «Фаиной»? Режиссер и художник или все-таки отец и дочь?

– Я абсолютно убеждена, что родственники не должны работать вместе. И мы с папой уже очень давно не работали. Но этот спектакль… он даже не совсем спектакль. Для меня это такая художественная акция в память о бабушке. Папе в данном случае, мне кажется, было не столько важно создать новую художественную форму, сколько поделиться личной и очень важной для него историей, которая сама по себе может вызвать в каждом отклик. Это тоже, конечно, довольно непростая задача. Так что мы с ним тут как-то по-особому сосуществовали. Правда, все время спорили. Папа боялся, что зрителям будет слишком скучно, а я – что слишком весело. Огромную роль и в прямом и в переносном смысле тут сыграла Елена Санаева. Блестящая актриса, которая позволяет себе не играть. При этом появляется какая-то отстранённость и удивительная подлинность.

– Елена Всеволодовна чем-то напоминала вам бабушку?

– Ни капельки. Совершенно другой человек и внешне, и внутренне. Бабушка была невероятно веселым человеком и настоящей хулиганкой. Первое, что вспоминаешь о ней, это постоянный безудержный хохот. С этим непрекращающимся смехом над собой, над всеми вокруг, над ситуациями она переживала и радостные и трагические моменты своей довольно нелегкой жизни. А Елена Всеволодовна в этом спектакле очень спокойная, очень вдумчивая, ровная, мудрая. Но парадокс в том, что при абсолютном отсутствии какого-либо сходства, для меня это все равно остаётся историей моей бабушки, перешедшей в другую плоскость. Плоскость искусства.

– Если не ошибаюсь, вы снимались у отца в телевизионном фильме «Эшелон». Не было мысли стать актрисой?

– Мне было лет шесть. Слава богу, примерно в этом возрасте или чуть позже эти мысли и закончились. Мне кажется, что актёр это очень сложная и зависимая профессия. Совсем не моя.

– После премьеры «Все тут» Иосиф Леонидович не раз называл вас любимой ученицей Дмитрия Крымова. Можно назвать его вашим театральным отцом?

– Дмитрий Анатольевич – потрясающий педагог. Думаю, у него много любимых учеников. Вряд ли он меня или кого-то ещё прямо так выделяет. Я, безусловно, считаю его своим учителем в большом смысле этого слова и очень благодарна ему за ту школу, которую он мне дал в институте и после него. Но попала к нему на курс я именно благодаря своему папе, который в тот момент как-то очень правильно меня сориентировал.

– Это две разные истории, но они пропитаны сильными чувствами любви и уважения к семье. А как личная жизнь отражается на вашей работе?

– Личная жизнь не может не отражаться в работе. И не только в той работе, которая буквально посвящена семье. Как именно она отражается? Даже не знаю, как ответить на этот вопрос. Наверное, для этого надо быть психотерапевтом и подробно анализировать каждую работу. Или второй вариант – быть пациентом этого психотерапевта, сильно озабоченным своим психическим здоровьем.

«Влияние оказывают не только те, кто нравятся»

– Кто из деятелей искусства оказал на вас наибольшее влияние в профессии?

– Каркуша, Степашка и Хрюша, Анри Матисс, Боб Уилсон, Иоганн Бах, Олег Каравайчук, Микки Маус, Давид Боровский, Эрвин Вурм, Андрей Тарковский, Питер Гринуэй, Дэвид Линч, Анри Руссо, Алексей Балабанов, Portishead, неизвестные средневековые художники, Федор Михайлович Достоевский… Боюсь не уложиться в отведённое количество знаков. Вообще влияние оказывают не только те, кто нравятся, но и те, кто не нравятся тоже.

Фото Ирины Поляриновой

– Например?

– Например, Никита Хрущев. Его, правда, трудно назвать деятелем искусства. Но как представить себе абсурдный коллаж нашей жизни без чудовищных и прекрасных хрущевок, которые сами по себе уже давно превратились в артефакты? Или вся потрясающая эстетика 90-х… Я вот сейчас стала думать: а кто из деятелей искусства мне не нравится. Странно, но не могу найти ответа. Кто бы самый безобразный ни пришёл в голову, все равно вызывает какую-то нежность или уважение. Может день такой сегодня?

– В одном интервью Иосиф Леонидович сказал о вас: «У меня абсолютное ощущение: еще чуть-чуть — и Маша законченный режиссер». Думаете об этом?

– Я смотрю, Иосиф Леонидович много чего интересного про меня рассказывает. Вот из одних только ваших вопросов узнала, что я - любимая ученица Дмитрия Крымова и, при этом, законченный режиссёр. Может тут какая-то путаница, и он имел в виду, что Дмитрий Крымов – законченный режиссёр? Или что я - законченная ученица любимого режиссёра Иосифа Леонидовича? Кстати, а что такое «законченный режиссёр»?

– Есть такое мнение, что театральные художники – это скорее обслуживающие артиста службы. Как вы относитесь к этому тезису?

– Целиком и полностью согласна с этим тезисом. Так и есть. Бывает, звонит артист: «Алло, это служба театральных художников?» Ты отвечаешь: «Да, здравствуйте! Чем можем помочь?» Артист говорит: «Обслужите, пожалуйста, будьте так добры». Ну, ты такой, как обычно: «Конечно! Уже к вам выезжаем!»

Что еще почитать

В регионах

Новости

Самое читаемое

Реклама

Автовзгляд

Womanhit

Охотники.ру