Ёлки сияют, дети замерзают
Но для порядка оговорим, что святочные рассказы во времена Средневековья бытовали в устной и в письменной форме в Европе и в славянских государствах, включая Россию. Но здесь все понятно - где же еще им бытовать, если США тогда не было, а европейская карнавальная культура вкупе с мистериями или славянские зимние сказки и предания - были?
При этом всплеск популярности Christmas stories пришелся на XIX-й век, когда пышным цветом расцвела беллетристика, а также были созданы образцовые произведения. У них – «Девочка со спичками» (Андерсен, 1845-й год), у нас – «Мальчик у Христа на елке» (Достоевский, 1875-й год) - о замерзших в Рождество детях женского и мужского пола соответственно.
Получается, что О.Генри историей о возлюбленных жителях Нью-Йорка Джиме и Делле Ян, сделавших подарки друг другу ценой самоотречения (она, как наверняка помнят наши читатели, продала волосы, чтобы купить ему цепочку для часов, а он продал часы, чтобы купить любимой достойный красоты волос гребень) – суммировал предыдущую традиции. Плюс добавил в повествование эффектную, но не смертельную, а горько-ироническую концовку, которую можно назвать «аверченковской», если бы по хронологии русский классик сатирической прозы не стоял после прославленного американца.
«Американский юмор» - это только гэги из «Голого пистолета»
И здесь пришло время пояснить, что словосочетание «американский юмор» совсем не означает пошлых каламбуров из голливудских комедий типа «Голого пистолета» или «Страшного кино». В которых зачастую нет сюжета как такового, но есть поток гэгов (абсурдных комедийных моментов, создающих быстрый и примитивный смеховой эффект).
В классическом смысле юмором по-американски нужно считать произведения великана литературы США Марка Твена (1835-1910), его «Приключения Тома Сойера» и последующие книги о Томе и Гекльберри Финне, и, конечно же, вышеупомянутые «Дары волхвов» и прочие новеллы О.Генри, сборник которых идеально подходит для чтения в пути либо в «длинные новогодние праздники».
На плечах двух заморских титанов стоит короткая проза Аркадия Аверченко – уроженец Севастополя, служивший в юности в третьестепенной конторе в Донбассе, а затем перебравшийся в Петербург и ставший всемирно известным литератором, явно ориентировался на американские образцы. И симпатизировал американскому образу жизни (у Аверченко очень много героев-авантюристов, неожиданно разбогатевших, как Том и Гек, искателей приключений).
Категорически не приняв революции 1917-года как катастрофической ломки русского уклада, Аверченко в эмиграции – в 1922 году – напишет рассказ «Город чудес», о том, как в Штатах предприимчивые дельцы воссоздали зажиточную и счастливую жизнь в царской России 1908 года, отчего у ностальгирующего героя Филимона Петровича голова пошла кругом:
- Что делается… Все, как раньше… Ах, молодчины американцы!
Это будет позже, но и в начале, и в завершении литературной карьеры Аркадий Аверченко … отважится пародировать Достоевского.
Новые истории о замерзающих мальчиках
«Тысяча первая история о замерзающем мальчике», которую мы настоятельно рекомендуем к прочтению, датирована 1914-м годом. В ней Аверченко – спустя полвека после создания шедевра Федора Михайловича – свидетельствует, что многократно переиначенный беллетристами для «журналов семейного чтения» рассказ о гибнущем в Сочельник ребенке стала «избитым сюжетом».
Поэтому беллетрист Вздохов и художник Полторакин, бодро шагавшие в шубах по покрытому снегом тротуару Петербурга, повстречав «у дверей чью-то маленькую скорчившуюся фигурку», ничего не предприняли:
— Действительно! — улыбнулся Полторакин. — Скажи мы, что нам сегодня, в вечер под Рождество, встретился замерзающий у неосвещенного подъезда мальчик — да ведь нам в глаза рассмеются.
— Вышутят.
— Замахают на нас руками!
— Пожмут плечами!!
— Назовут пошляками.
— А, действительно, какой ужас — банальщина! Ведь вот перед нами настоящий живой…
— Вернее, полуживой!
— Полуживой рождественский мальчик. «Замерзающий мальчик!» Какая в этом образе для литературно изысканного вкуса пошлость! …
Концовка у Аверченко получилось вполне мортальная, но однозначно комичная:
- Голоса разговаривающих замолкли в отдалении. Мальчик в углу подъезда тоже замолк. Постепенно его темную фигуру совершенно занесло белым снегом. И замерз он так, совсем замерз, не подозревая даже, что это — затасканный сюжет...
Примечательно, что с религиозной тематикой Аркадий Тимофеевич, наученный опытом сосуществования с цензурой Российской империи, работал так тонко, что никто и не подумать не мог об «оскорблении чувств верующих». Но рассмотрим другие примеры.
Как бы не было зимы, а все время лето
В позднем «циничном» рассказе «Мальчик Казя» (созданном в год смерти Аверченко, в 1925-м году) также возникает «некоторая аналогия с рождественским замерзающим мальчиком», если бы не следующие важные противоречия:
- 1) Мальчику Казе было уже 26 лет… 2) Дело происходило не под Рождество, а в июне месяце… 3) Стоял не 20-градусный мороз, а, наоборот, 28-градусная жара.
«Кроме же этих трех пунктов, судьба Кази Кшечковского очень напоминает судьбу бесприютного, замерзавшего и спасенного малютки», - оговаривает в начале повествования писатель, а затем выдает на-гора сюжетец о детине, «отжавшем» у глупого помещика с говорящей фамилией Кудкудахтов поместье…
Еще более смешной и основанной на путанице времен года оказывается миниатюра «Без елочки», в которой Аверченко высмеивает тиражирование рождественской «заказухи»:
- Подобно тому, как в мирное время большинство штатских граждан делаются на две недели солдатами, отправляясь на так называемый «учебный сбор» — так и в редакциях газет перед Рождеством и Пасхой мобилизуются все наличные силы для писания праздничных рассказов…
Передовик пишет пасхальный рассказ, злобист, обозреватель провинциальной жизни пишет — и даже беговой рецензент пытается застенчиво и робко сунуть в грозную редакторскую руку неуверенный рассказ из жокейской жизни.
Таков бытовой уклад. Не от нас это повелось, не нами и кончится…
Спойлеров избежать невозможно, так что придется сказать, что «специалист по вопросам кооперации» Кривобоков, услышал звук колокола и запах жареной индейки, решил, что пришло время делать рассказ о Рождестве и, как бы сказали сегодня, семейных ценностях:
…Папа бросил маму и ушел к другой, нехорошей женщине… Мама и детки стали жить в домике, на окраине города, где уже начинался лес. И вот наступила Рождественская ночь, а елки у деток (мама ихняя была бедная) — не было, если не считать одной большой елки, которая стояла на опушке леса, перед самыми окнами обездоленных деток. И что же! В Рождественскую ночь папе вдруг делается жаль своих деток, он покупает им игрушек, елочных украшений, но так как раскаявшийся грешник боится войти в дом, то он и украшает купленными игрушками елку, стоящую совсем на улице перед окнами детей. И дети, проснувшись, видят елку, и мама видит, и папу все видят около елки — и все плачут, кто как: дети и мама радостно, папа смущенно, и даже елка плачет, потому что уж, действительно, трудно сдержаться…
«Хороший вышел рассказ» - констатирует Аверченко. Правда, в кабинете редактора впоследствии выясняется, что индейку готовили к Пасхе, так что рассказ - «если он написан для прошлого Рождества — устарел. Для будущего — очень молод»...
«Пролью слезу и поставлю свечечку...»
В противовес «капиталистическому» Аверченко советский классик Михаил Зощенко любил «Россию мужицкую», рабочую и крестьянскую. Однако и Михаила Михайловича можно признать «импортозаместителем» О.Генри, с единственной разницей, что «Рождественские рассказы» у него, по сути, антирождественские. Равно как и антипасхальным является изучаемый в школе и переиздаваемый до сих пор «Пасхальный случай» и другие произведения, содержащие насмешки и издевки над церковнослужителями, священнослужителями и Верой, защищенной законом в современных правовых условиях.
Корни атеизма Зощенко – не тема данной статьи, но в конфликт с Творцом герои его произведений вступают не потому, что Бог «не такой», а потому, что «длинногривый» наступил на кулич, батюшка приехал на отпевание «выпивши» и вместо «со святыми упокой» запел «Шумел камыш, деревья гнулись/А ночка темная была», и так далее.
Вот и в «Последнем Рождестве» рассказчик признается - «сейчас я к религии отношусь как-то скептически» после происшествия, случившегося примерно в 1918-м году (дата создания рассказал – 1925 – минус «семь лет назад»).
- Перед самым Рождеством выехал я к своим родным в Петроград. Мне не повезло: на какой-то пустяковой станции пришлось ночевать. Поезд опаздывал часов на двенадцать. А станция была действительно пустяковая - не было даже буфета….На этой станции нас, горемычных путников, было человек двенадцать.
Среди пассажиров был еще очень опрятного вида старичок в шубке и в высокой меховой шапке. Сначала старичок, добродушно посмеиваясь, утешал пассажиров, ласково глядя им в глаза, потом принялся подпевать тихим козлиным тенорком: "Рождество твое, Христе боже наш".
Пассажир «совершенно набожного вида» принес откуда-то еловый сучок со словами «Вот, милостивые государи, и у нас елка», воткнув ветку в графин, а затем предложил сходить в расположенную неподалеку церковку «пролить слезу и поставить свечечку»:
- Послушайте, а может, тут чем разжиться можно? Может, в самом деле, тут этово... ветчинки раздобыть можно? Ежели расспросить.
- Полагаю, что можно, - сказал старичок, - за деньги, милостивые государи, все можно. Ежели собраться...
Купец вынул бумажник и, хлопнув об стол, стал отсчитывать. Пассажиры с радостью заворочались на стульях, вытаскивая свои деньги...
Финал предсказуем – не взяв со спутников денег «на свечечки» («позвольте уж мне из своих скромных средств сделать христианское дело»), старичок … исчез навсегда:
- Прошел час. Потом два. Потом часы пробили пять. Старичок не шел…Половина восьмого – подали поезд, и пассажиры бросились занимать места. Поезд тронулся. Было еще темновато. Вдруг мне показалось, что за углом станции мелькнула знакомая фигура старичка. Я бросился к окну. Старичок скрылся.
Я вышел на площадку - и вдруг явственно услышал знакомый козлиный тенорок: «Рождество твое, Христе боже наш»…
«Вечность средь комнаты стала…»
К счастью, «последним» Рождество сделать не удалось ни писателям, ни партийным вождям. Полного отречения от старого мира не получилось, с 1935 года вернули, подменив содержание праздника, елку, ставшую «новогодней». Еще через полстолетия СССР рухнул под тяжестью собственных догм.
Предчувствуя это, спустя полгода после смерти Зощенко (в 1959-м году) Пастернак написал «Зимние праздники»:
Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб ёлкою святочной
Вечность средь комнаты стала.
Чтобы хозяйка утыкала
Россыпью звёзд её платье,
Чтобы ко всем на каникулы
Съехались сёстры и братья.
Сколько цепей ни примеривай,
Как ни возись с туалетом,
Всё ещё кажется дерево
Голым и полуодетым…
Как не крути, живем мы все в будущем, предсказанном Борисом Леонидовичем, а не Михаилом Михайловичем. И в этом, а не в подарках близким и щедром застолье, заключается главное чудо Рождества.
