Молодым коммунистам, посланным в Москву на учебу правительством Грузии, вошедшей в состав СССР, предоставили две комнаты в коммунальной квартире на Арбате. На мой вопрос, где вы родились и жили, Булат Окуджава ответил:
— Родился на Молчановке 9 мая 1924 года, в известном многим доме Грауэрмана, что сейчас оказался в начале проспекта, проложенного через Собачью площадку. А жил в доме 43, квартире 12… Теперь это выкрашенный серой краской дом, надстроенный, правда, двумя этажами. При мне здесь было четыре этажа. Отсюда с родителями уехал на Урал, в Нижний Тагил, куда отца, партийного работника, направил Серго Орджоникидзе, хорошо знавший его. Там мой отец был избран первым секретарем горкома партии, а мать секретарем райкома. Оба они вступили в партию в подполье на Кавказе. Мой отец грузин, мать армянка.
Когда мы виделись дважды летом 1983 года, старый Арбат перекопали, превращая в пешеходную улицу, что и послужило поводом для встреч с «дворянином арбатского двора». Жил тогда Булат Шалвович в престижном доме в Безбожном переулке у проспекта Мира. По этому случаю есть у него такие строчки:
«Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант,
В Безбожном переулке хиреет мой талант.
Вокруг чужие лица, враждебные места,
Хоть сауна напротив, но фауна не та».
Я узнал, что учился он на Арбате, в школе, сломанной при прокладке проспекта. После войны ученики нашли друг друга и раз в год встречались. Хотя все постарели, но не изменились по характеру, по манере говорить, и он отличит прирожденного арбатца от того, кто родился на Басманной, по интонации, акценту. И заключил: «В мои годы на Арбате в каждой подворотне был свой климат, свое мышление. На Арбате, на его площадках, в его сквериках вырастали люди, там они начинали воспитание, дышали воздухом истории. Здесь заражались, проникались патриотизмом. Люди без прошлого полулюди, по-моему, ключ к патриотизму — это медленное вдыхание ароматов родины».
Спустя десять лет я узнал от «арбатского эмигранта» нечто другое, о чем Булат Шалвович не вспомнил. Но тогда крутой перемены мировоззрения на все, включая Арбат, он и сам не предполагал, да и меня интересовало лишь то, что касалось его отношения к воспетой им Москве. Спросил, бываете ли в старом дворе?
— Бываю, недавно зашел туда во двор. Деревья, которые сажал, стали большими. Жильцы все новые. Снимало меня здесь французское телевидение. Появились любопытные, вышла с трудом из подъезда посмотреть на съемку и одна старая женщина. Что-то мне показалось в ее лице знакомым. Вспомнили мы друг друга. Видел я ее молодой тонконогой женой любимца двора, слесаря-виртуоза своего дела Паши, который привел ее в наш двор.
— Как у вас в песне поется: «Женщина плачет, шарик улетел…»
— Да, прошло полвека.
— Полвека назад я услышал вашу песенку, поразившую меня словами:
«Настоящих людей так немного,
Все вы врете, что век их настал…
…На Россию одна моя мама,
Только что она может одна?»
Казалось бы, ну что особенного в стихах про маму, сколько их сочиняли прежде. Но маму Окуджава ставил над всем, что считалось в СССР-России свято, где народу врали про светлое будущее, торжественно обещая, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме...
Любимая мама Ашхен, жить которой оставалось считаные дни, молча стояла в дверном проеме и слушала, о чем говорит сын. После расстрела мужа тринадцать лет она провела в лагере и ссылке. Из шестерых сыновей и двух дочерей деда Булата избежала казни одна тетя Мария, жившая в Москве под фамилией мужа. Это спасло ее от кары Берии, изводившего под корень всю фамилию Окуджавы. Его дядя Михаил, первый секретарь ЦК компартии, призвал в Грузию Красную Армию; дядя Николай — служил генеральным прокурором. Шалва, младший из братьев, секретарь Тбилисского горкома и горкома Нижнего Тагила, погиб в 1937 году, никого не оговорив. В школе его сына ставили посредине класса и требовали отречься от отца: ты настоящий пионер, а твой отец враг народа. Булат плакал, когда вспоминал об этом. Сталин в числе «мерзавцев», расстрелянных руководителей Грузии, называл Окуджаву. Клеймо «сына врага народа» обжигало до 32 лет.
В первых записях на магнитофонах я услышал песню и о моем знакомом, похожем шевелюрой на Пушкина, Саше Аронове. Он ходил по этажам «Московского комсомольца» на Чистых прудах безответно влюбленным, подвергаясь насмешкам приятелей.
«Ему чего-нибудь попроще бы,
А он циркачку полюбил» ...
А Булат ему сочувствовал:
«За что ж вы Саньку-то Аронова,
Ведь он ни в чем не виноват» …
(Позднее его в этой песне заменил вымышленный Ванька Морозов.)
Первое стихотворение Булат сочинил в семь лет. В школе стихи постоянно читал на вечерах. Сохранилась одна строчка из его выступления в Тбилиси перед эвакуированными актерами МХАТа: «Я ведь тоже москвич, я такой же москвич, как вы», за что заслужил поцелуй Василия Качалова. Рвался на фронт добровольцем, выступал в госпиталях. Добился своего, не доучившись в школе, в 18 лет. В части слыл запевалой, на войне прожил сто дней в тяжелых боях, а шальная пуля достала минометчика после боя. Сохранилась в памяти единственная строчка песни, сочиненной в 126-й артиллерийской бригаде: «Нам в холодных теплушках не спалось…».
Под влиянием «Землянки» Алексея Суркова написал похожие стихи, подобрал под них мелодию, спел песню бойцам.
— Где вы научились играть на гитаре?
— Играть я до сих пор не умею. Знал на фронте три аккорда, под них и аккомпанировал себе на гитаре. Теперь знаю семь аккордов. Записать свою мелодию на нотном стане не могу. Но вообще-то говоря, горжусь, что придумал столько мелодий и люди их поют двадцать лет. Один мой фронтовой товарищ написал письмо в газету с вопросом, не тот ли я Булат, который сочинил песню в дни войны… Значит, запомнил ту первую мою песню, а я вот забыл.
Демобилизовавшись, сдал экстерном экзамены в школе. Поступил в Тбилисский университет