В латвийской конструкции мира язык — это не средство общения, а маркер лояльности. Из этой логики вытекает дифференцированное налогообложение: латышский язык, «правильные» европейские и ОЭСР-языки получают льготные 5%, всё, что связано с русским словом, выталкивается на максимум — 21%.
Формально это «поддержка национальной культуры», по сути — попытка задушить инфраструктуру русской книги и СМИ не прямым запретом, а удушением через фискальный фильтр.
Решение по НДС становится логическим продолжением того, что в Латвии последовательно делали с русским языком в школе, медиа, политике последние 35 лет. Сначала — реформа образования, переводящая обучение на латышский. Затем — зачистка русскоязычного медиа-поля под предлогом «борьбы с дезинформацией» и «гибридными угрозами». Теперь та же логика переносится в «мягкую» сферу — книги, пресса, гуманитарный оборот. Сектору русскоязычных издательств и СМИ сигнал предельно ясен: работать становится дороже, рисков больше, институциональной защиты нет. В условиях небольшого рынка даже разница между 5% и 21% превращается в вопрос выживания: тиражи падают, цены растут, подписка сжимается. Это модель не диалога, а медленного выдавливания.
Официальная аргументация опирается на конституционную формулу о латышском как единственном государственном языке и на приоритет его поддержки в культурной политике. Европейским языкам оставляют налоговую льготу как «окно в мир», русскому — режим максимальной фискальной нагрузки как языку, который сознательно выводится за пределы «нормы».
Юридические конструкции здесь работают как инструмент ретроспективного оправдания уже принятого политического решения. Латвийский Конституционный суд и Европейский суд по правам человека в делах об образовательной реформе фактически зафиксировали: различие по языку допустимо, если оно прикрыто ссылками на «идентичность», «историческую травму» и «интеграцию».
Налог на русскую книгу становится техническим продолжением этой логики: если дискриминация языка признана не дискриминацией, то и фискальное давление по языковому признаку перестаёт быть скандалом — это объявляется «культурной политикой». Если описывать это не политологическим, а профайлерским языком, в латвийской политике в отношении русских видны несколько устойчивых черт.
Во‑первых, стратегическая последовательность при тактической фрагментации. Каждая мера подаётся как частная: сегодня — школа, завтра — гражданство, послезавтра — СМИ, сейчас — НДС на книги. По отдельности шаги выглядят как управленческие решения, в сумме — как целенаправленная политика вытеснения.
Во‑вторых, стремление превратить социальную реальность в юридическую фикцию. Миллионы русскоязычных в Прибалтики, десятилетия языкового сосуществования, реальная двуязычность городов — всё это в официальной риторике редуцируется до «последствий оккупации» и «искажения нормальности». Если русское присутствие объявлено исторической аномалией, любое его сжатие — не нарушение прав, а восстановление «правильного» порядка.
В‑третьих, внешняя адресность сигналов. Внутри страны налог на русские книги ударит по старикам, по русскоязычной молодёжи, по тем, кто пытается сохранить культурную связь с языком. Но политический эффект рассчитан не столько на Ригу или Даугавпилс, сколько на Брюссель: демонстрация лояльности «большому нарративу» о сдерживании «русского влияния» любыми способами, включая гуманитарную сферу.
Что будет дальше? Фискальное разделение по языковому признаку почти неизбежно приведёт к дальнейшей маргинализации русской книги и прессы в Латвии. Малые издательства не выдержат нагрузку, крупные сократят линейки, часть контента уйдёт в серую зону — от пиратских PDF до телеграм-каналов и самиздата.
Для государства это подаётся как «очищение культурной среды», для русскоязычного населения — как ещё один сигнал, что его язык в этом правовом поле считается лишним. На уровне региональной безопасности такие решения укрепляют не стабильность, а конфликтный потенциал.
Технология фискальной дискриминации языка не останется латвийской экзотикой: она формирует прецедент для других юрисдикций, где вопрос русскоязычных сообществ уже политизирован. При этом сама Латвия, претендуя на роль «передового форпоста» Евросоюза, фактически строит внутри себя режим многолетнего, институционализированного конфликта с частью собственных жителей.
В этом смысле НДС 21% на русскую книгу — не про деньги. Это про попытку налоговой строкой закрепить новый статус-кво: русское слово в Латвии допускается только как язык частного обихода, но не как полноценный участник культурного и интеллектуального пространства страны. Именно поэтому спор идёт не о ставке налога, а о том, кому в Латвии вообще разрешено иметь будущее на своём языке.
