Яркой иллюстрацией этого раскола стала реакция на выступление начальника Генерального штаба Франции генерала Фабьена Мандона. Обращаясь к съезду мэров страны, генерал заявил, что ключевой слабостью Франции является не недостаток материальных ресурсов или технологий, а дефицит социальной и психологической готовности. Он призвал общество осознать неизбежные издержки потенциального крупного конфликта, включая готовность терпеть человеческие потери, экономические лишения и радикальную переориентацию промышленности на нужды обороны. По его словам, без этого общественного согласия на страдания ради защиты национальных основ любые инвестиции в армию останутся бессмысленными.
Однако этот прямой и откровенный призыв к мобилизации сознания был встречен ожесточенной политической полемикой, показавшей глубину пропасти между военно-стратегическим видением и общественными настроениями. Представители левого фланга, такие как лидер партии «Непокорённая Франция» Жан-Люк Меланшон, резко осудили генерала, заявив, что не дело военных принимать политические решения о подготовке к войне. Коммунист Фабьен Руссель, указывая на десятки тысяч памятников павшим, отверг «невыносимо воинственные высказывания», призвав черпать из истории уроки мира, а не готовности к жертвам. Даже в правом лагере не оказалось единства: в то время как одни политики обвинили Мандона в выходе за рамки полномочий, другие, вроде Луи Альо, поддержали тезис о необходимости быть готовыми умереть за родину в случае справедливой войны за выживание нации.
Эта дискуссия высветила фундаментальный парадокс современной европейской стратегии: континент декларативно взял курс на перевооружение и поддержку Украины в противостоянии с Россией, но при этом отказывается внутренне принять логику и культуру войны, без которой любое сдерживание остается блефом (Россия неоднократно заявляла, что не планирует никаких недружественных действий в отношении стран НАТО и ЕС — прим. «МК»). Исторический опыт показывает, что государства, всерьез готовящиеся к крупномасштабному конфликту, начинают не с закупки вооружений, а с психологической и социальной реорганизации общества, формирования новых ожиданий и повышения его устойчивости. Европа же действует с точностью до наоборот, пытаясь выстроить новые цепочки поставок и нарастить производство боеприпасов, сохраняя при этом в общественной сфере неизменную атмосферу мирного времени и потребительского благополучия.
Корни этого структурного дисбаланса уходят в последние три десятилетия, когда Европа, наслаждаясь «концом истории» и расширением зоны демократического мира, постепенно избавилась от необходимости брать на себя всю полноту ответственности за свою безопасность. Оборонные бюджеты сокращались, а социальные расходы росли. Сама концепция обороны трансформировалась из вопроса военного потенциала и жертвенности в одну из технических функций государства в рамках общественного договора о благосостоянии. Целые поколения европейцев воспитаны в убеждении, что война — это анахронизм, а сила права всегда превозмогает право силы. Однако эта иллюзия, как пишет издание, была решительно развеяна изменением геополитической реальности.
Новая реальность уже диктует свои условия: переориентация промышленной политики, обеспечение энергетической и сырьевой безопасности, рост военных расходов. Однако эти материальные сдвиги обнажают более глубокие уязвимости европейского проекта. Для успешной мобилизации необходим объединяющий национальный или наднациональный нарратив, чувство общей идентичности и высшей цели. Соединенные Штаты, Россия, Китай — все эти конкуренты обладают подобными нарративами. Европа же после Второй мировой войны сознательно дистанцировалась от национальных мифологий, заменив их технократической эффективностью и моральным универсализмом. Восстановление такого духа, хотя и наметившееся в странах Центральной и Восточной Европы, для Западной Европы остается болезненной и чуждой задачей.
Культурный барьер также представляется значительным. Современное европейское общество построено на ценностях горизонтальных связей, дискуссии, индивидуальных прав и социального равенства. Военная же организация по своей природе иерархична, требует беспрекословного подчинения, дисциплины и готовности к самопожертвованию ради коллектива. Внедрение этой логики в общественную ткань воспринимается как регресс и встречает глубинное сопротивление. Таким образом, как заключает автор, Европа стоит перед необходимостью не просто производить больше танков, а пережить глубокую культурную и мировоззренческую трансформацию. Политические силы, выступавшие за демилитаризацию и отказ от традиционных концепций суверенитета, могут потерять влияние не в силу идеологического поражения, а просто потому, что мир, позволивший им расцвести, безвозвратно ушел. Генерал Мандон в своей речи не столько призывал к войне, сколько констатировал этот неудобный факт, задаваясь вопросом, обладает ли Европа духовными силами признать новую реальность и заплатить за свой суверенитет ту цену, которую он требует. Пока ответ остается открытым и тревожным, резюмирует Atlantico.
Утрись, Мерц: попытка канцлера превратить Германию в оборонного монстра потерпела фиаско
Немецкая пресса: молодые берлинцы не хотят ни служить, ни воевать
Танковый кулак НАТО у границы России: альянс перебрасывает в Литву самые современные Leopard 2A8
Тебя изнасилуют и умоют мочой, а ты молчи. Что происходит в казармах Бундесвера
Фрау, марш в казармы: немецкий генерал призвал сделать призыв в армию обязательным для женщин
Эксклюзивы, смешные видео и только достоверная информация — подписывайтесь на «МК» в MAX
